Марк разлепил глаза и попробовал вытянуть ноги. Они отозвались тупой болью — этим, уже ставшим привычным, утренним фоном последних трёх лет. Кусты на окраине Лахора, в которых он заночевал, не давали тени, утренняя жара уже навалилась на город, и он стремительно дрейфовал из состояния тёмной ночной духовки в режим ослепляющей раскалённой сковороды. Четвёртый год. Тысячи миль! Марк принюхался и поморщился: сегодняшняя ночёвка в кустах явно не прибавила ему свежести — от него несло, как от старого пса, который решил вываляться в помойке.

Однако пора было закинуть в себя калории, чтобы он — биомашина для ходьбы — смог сделать первые сегодняшние шаги. Марк вытащил горелку и крутанул вентиль, но вместо обнадеживающего шипения послышался лишь жалкий прощальный вздох: газ кончился. Окинув оценивающим взглядом свою импровизированную стоянку, он вытащил из кучи мусора пустую пластиковую бутылку из-под местной газировки и чиркнул зажигалкой.

Пластик разгорелся не сразу: сперва он скукожился, потемнел, потом начал плавиться и, наконец, вспыхнул, роняя чёрные дымящие сопли. Костерок чадил ядовитым химическим дымом, разъедавшим глаза и горло, от которого его походный котелок тут же оброс густым слоем жирной сажи. Помешивая в нем овсянку, Марк отводя лицо в сторону и стараясь не вдыхать лишний раз.

Ещё пять минут спустя, когда он давился этим токсичным варевом с мерзким привкусом горелой пластмассы, Марку вдруг вспомнился комментарий, который оставил ему пару дней назад под постом в Фэйсбуке какой-то просветлённый хипстер: «Путь важнее цели, бро!».

Марк криво усмехнулся, одновременно решая, что ему делать с очередным жёстким комком: выплюнуть или проглотить. Наверное, люди, шлющие ему подобную чушь, думают, что путь — это инсайт за инсайтом под звон поющих чаш и единение с космосом. Долбаные идиоты. Этот мамкин философ, репостнувший ему цитату про «путь», сам-то, скорее всего, никогда в жизни не отходил от своего стерильного унитаза дальше, чем на длину шнура зарядки Айфона, а максимум его духовных скитаний — поиск свободного столика в веганской кофейне! За годы путешествия у Марка накопилось много своих парадоксальных определений на эту тему. Например: путь — это когда ты стираешь носки и трусы хозяйственным мылом в луже под Кабулом. Или: путь — это натёртая в кровь промежность, которую ты каждое утро щедро посыпаешь детской присыпкой, словно пекарь — тесто мукой. Путь — это когда ты больше не доверяешь собственной заднице, потому что хроническая диарея сделала тебя параноиком. Короче, путь — это что угодно, только не цель. Путь — это твоя работа грузчиком, где главный груз — это ты сам.

Марк выскреб ложкой остатки каши и начал собирать рюкзак.

До чего же это был чертовски хороший рюкзак! За три года пути Марк прошагал с ним пустыни, горы, бесчисленные города и посёлки, пережил град, снег и тропические ливни, падения в грязь и ночёвки на голых камнях. Оторвавшаяся вчера правая лямка стала его первой за всё время поломкой.

Вечером на базаре в Лахоре Марк отвалил триста пакистанских рупий — около фунта стерлингов — местному припозднившемуся сапожнику. Тот пришил лямку суровой капроновой нитью. Намертво, зубами не оторвёшь. Но когда сегодня утром Марк прошагал первые пару тысяч ярдов, вылезла одна проблема: этот беззубый базарный кутюрье зачем-то сместил место прикрепления лямки на долбаный дюйм. Причём сделал это вполне искренне и преднамеренно! Марк со стоном припомнил вчерашний разговор на рынке:

— My friend-jee, I make special for you! — радостно тряся бородой, лопотал пакистанец на их чёртовом паклише, с гордостью показывая, как именно он поменял угол крепления. — Factory angle is no good, yaar! Bad-bad for walking. I give you top perfect ergonomic, yes? Look, special design, no tension!

Теперь этот «топ перфект эргономик дизайн» жутко наминал ему ключицу. С каждым шагом внутри плеча усиливалась боль. Марком завладевало бессильное бешенство: идеальная вещь была испорчена самоуверенным идиотом, почему-то возомнившим, что он умнее заводских инженеров. Самым обидным было то, что искать другого умельца, который бы поправил лямку, было негде, а главное — некогда: он уже подходил к границе. Так что теперь придётся терпеть до Индии. Ведь ради этого он и заночевал в тех проклятых кустах на восточной окраине Лахора — чтобы, стартанув с утра пораньше, спокойно дойти к середине дня до границы, и двинуть через индийский штат Пенджаб на Амритсар, а оттуда уже тянуть лямку (теперь ещё и в прямом смысле кривую лямку!) до самого Нью-Дели.

Марк надеялся только, что дело не зайдёт слишком далеко и ему не придётся потом отлёживаться несколько дней и терять время. В пешем путешествии твои плечи, поясница и ноги — твой самый главный капитал, актив и транспорт. Запаски у тебя нет. Стоит им отказать, и ты превращаешься из великого путешественника в воющий кусок дерьма на обочине.  Слишком хорошо он запомнил, как на втором году пути, где-то в горах Анатолии, воспаление седалищного нерва зашвырнуло его в койку придорожного клоповника на целых десять дней. Все эти дни он грыз подушку, чувствуя, как при каждом движении и неосторожном вдохе в левую ягодицу вкручивается раскалённый шуруп. Повторять этот опыт из-за одного безмозглого осла на базаре он не собирался.

Пограничный переход Вагах встретил его зрелищем самого разнузданного торжества человеческого тщеславия. С обеих сторон границы — и у паков, и у индусов — вышагивали пограничники в парадной форме. Над головами у них тряслись нелепые веерообразные гребни, но взрослые мужики с самым серьёзным и даже зверским выражением на лицах маршировали, яростно чеканя шаг и задирая ноги выше собственных ушей.

Для грязного шотландца, с хронически натёртой промежностью, а теперь ещё и саднящей ключицей этот патриотический кордебалет выглядел настолько нелепым, что хотелось блевануть. «Вроде две ядерные державы, а ведут себя как павианы в период случки, выясняющие, у кого задница краснее и кто выше прыгнет», — ядовито подумал Марк. Впрочем, внутри себя он знал, что самая красная задница здесь у него. Он готов был держать пари на пинту пива с кем угодно, что это так! Нет... Пожалуй, пари он держать всё-таки не станет. Хватит с него пари!

Миновав пакистанский контроль, он подошёл к окошку, за которым сидел индийский офицер-пограничник, и просунул в щель свой британский паспорт. Из-за того, что он четвёртый года таскал его в карманах и предъявил, наверное, тысяче самых разных полицейских, военных, охранников и таможенников, потрёпанная бордовая обложка стала выглядеть точь-в-точь как кусок заветренной пармской ветчины.

Индийский пограничник брезгливо взял документ, сверил физиономию и пыльную бороду Марка с фото в паспорте и стал листать страницы, вглядываясь в многочисленные визы. Затем расплылся в улыбке.

— Ver-r-ry best morning, sir! — пропел он на хинглиш, характерно покачивая головой из стороны в сторону. — Mister Mark from UK! Walking whole world? My god, sir! Too much leg-paining, isn’t it?

— Угу, — мрачно процедил Марк. Сейчас его больше беспокоил не «лэг-пэйнинг», а то, как всё сильнее пульсировало болью его правое плечо.

— Mister Mark, but why no aeroplane? — искренне изумлялся индус, разглядывая визы стран, названия большинства из которых видел первый раз в жизни. — Aeroplane very fast, fully AC, no tension! Walking is only for poor peoples and cows! — пошутил он.

«Или для блаженных дурачков, поверивших в магию Великого Пути», — подумал Марк. Сам-то он, впрочем, относил к иной категории: клинических идиотов, которые просто не умеют вовремя заткнуться в пабе. Так что ему-то этот Путь уж точно не несёт никаких откровений: просто пытается превратить в ходячую фабрику по производству кровавых мозолей на плечах и переработке грязной воды в жидкий стул.

Вслух Марк сказал:

— У меня аэрофобия. Ставьте штамп, офицер, и я пойду себе дальше.

Пограничник, ничуть не смущаясь отсутствием дружелюбия, занёс руку и с размаху, да так, что задребезжало стекло будки, лупанул штампом по странице.

— No tension, sir! Welcome to India! Welcome to Punjab! Kindly adjust!

Марк забрал свою «ветчину», попытался поудобнее устроить на плечах проклятый рюкзак и, морщась от рези в плече, прошёл через железные ворота. Безо всякого интереса он глянул на помпезное здание с аркой на индийской стороне. Примерно такое же осталось и в Пакистане. Всё это национальное величие — тьфу, какая ерунда, дешёвая показуха! Он побрёл дальше вдоль Великой колёсной дороги, теперь уже по индийской территории.

В первом же посёлке, попавшемся на пути, ему повезло. Он приметил единственный по-настоящему интересный для себя сейчас объект: местного мочи — уличного сапожника со сморщенным, как старый финик, лицом, сидящего на грязной картонке прямо у обочины. Марк подошёл, скинул рюкзак и попытался объяснить мочи суть своей проблемы. Сразу стало ясно, что тот не знает ни слова по-английски. Тогда Марк потыкал пальцем в испорченную правую лямку, потом в родную левую, и черканул ребром ладони по воздуху. Индус, казалось, всё понял: внимательно разглядев конструкцию, он подёргал сначала одну лямку, потом другую, и... Пара взмахов кривым ножом, и левая лямка повисла в воздухе, Марк даже слова не успел сказать. Спустя пару минут кряхтения с шилом левая лямка была пришита под тем же дурацким углом, что и правая. Пусть и таким идиотским способом, симметрия была восстановлена.

Марк закинул рюкзак на спину, подстроил поясной ремень и уже более непринуждённо зашагал по Индии.

Не то, чтобы у него были ожидания, что на границе произойдёт мистическая смена вибраций, что он окунётся в совершенно иной мир — благовоний, медитаций и просветления. Но он всё-таки не думал, что это окажется абсолютно то же дерьмо. Он миновал границу, которая была лишь линией на карте. Но асфальт как был, так и остался усеян теми же самыми кроваво-красными плевками бетеля, из-за которых казалось, что здесь каждую минуту массово кровохаркают туберкулезники. Да, вязь урду сменилась угловатым хинди, но Марк всё равно не читал ни того, ни другого. Да, вместо пакистанских цветастых джингл-траков с их дурацкой бахромой по трассе пролетали индийские грузовики Tata. Но воняли  и ревели они одинаково.

Впрочем, нет: насчёт рёва была одна особенность. Конечно, в Пакистане было шумно, но Индия врубила звук на самый максимум. На заду каждой долбаной «Таты» была выведена яркая надпись: «Horn Please» или «Blow Horn». И водители воспринимали это пожелание, как свой религиозный долг. Индусы гудели всегда: когда обгоняли, когда меняли полосу, когда тормозили, а в остальное время гудели просто так, чтобы сообщить миру: «я существую, и у меня есть клаксон!» Это был адский шум, не затихающий ни на секунду. Стиснув зубы, Марк брёл по обочине трассы.

«До Нью-Дели примерно две недели пути и примерно пара триллионов гудков, — думал шотландец, мрачно глядя на длинную тень перед собой: низкое вечернее солнце било ему в затылок. — А что там дальше, я даже не загадываю. Подумать только: ведь всё это дерьмо со мной — из-за одной только пинты тёмного эля!»

Если бы его подписчики вдруг узнали истинную причину его кругосветки, их бы хватил экзистенциальный удар! Четыре года назад в своём пабе, в Глазго, Марк поспорил с Толстым Данканом на пинту эля, что возьмёт и обойдёт этот шарик пешком. Теперь, отшагав больше половины, Марк осознавал, что этот Великий Путь не сделал — и, пожалуй, уже не сделает — его мудрее, чище или возвышенней. Он превратился в совершенную машину для ходьбы, машину из высушенных мышц, натянутых сухожилий и покрытых бронированными мозолями стоп, под завязку заправленную отборной гэльской желчью. Он научился виртуозно ненавидеть этот мир — и получать от этого удовольствие. Любой другой давно бы сдался — его шотландское упрямство не знало предела. И Марк был готов прошагать всю планету ради одной-единственной цели — вернуться, наконец, в свой паб, швырнуть распухший от сотен виз паспорт-ветчину на барную стойку и сказать: «Наливай моё пиво, Данкан, жирная же ты скотина».