Первая буква.
Вторая. Третья.
Четверная. Пятая.
Слово...

Председатель надел очки и взял в руки лист, что лежал перед ним на столе.

— Итак! Начнём заседание! Рассматривается дело прозаика Шабунина Семёна Олеговича. Итак! Семён, так сказать, Олегович обвиняется в пропаганде аморального образа жизни, в потворничестве преступности. Вчера, можно сказать, с пылу с жару к нам, в городской Совет литераторов, пришла анонимная жалоба на, если позволите так назвать, писателя Шабунина, — председатель потряс листом. — Семён Олегович изволил 21 марта этого года читать, так сказать, свою прозу в некоем клубе «Ноль» на «Открытой сцене»...

— Микрофоне... — перебил председателя комиссии один из её членов.

— Итак!.. Что вы сказали?

— На «Открытом микрофоне», так называется меро...

— Не имеет значения! — перебил резким, басовитым голосом мужчина по правую руку от председателя.

— Мы судим не клуб и не ту самодеятельность, что там транслируют, а творчество писателя Шабунина, — добавила женщина по левую руку от председателя.

— Совершенно верно, так сказать, значения никакого не имеет то, где и как, главное — это о чём!.. Итак! Продолжим! Семён Олегович, ответьте на вопрос честно, громко и внятно: выступали ли вы со своим, так сказать, рассказом «Осень выпить просит» в некоем клубе «Ноль» на «Открытой»... «Открытом микрофоне» 21 марта сего года?

В аудитории было душно. Радиаторы топили жарче, чем зимой, хоть за окном уже несколько дней стояла капель. Пятеро судей сидели за столоми и, не моргая, смотрели прямо в душу Семёну Шабунину. Они были одеты строго, с долей торжественности: пиджаки, сорочки, брюки, туфли. На столах перед ними, словно по линейке, были выставлены графины с водой и стаканы. Стены увешаны дипломами и наградами.

Тридцатипятилетний мужчина в старых, ставших серыми от времени, кедах, джинсах и чёрном худи спокойно оглядывал вершителей своей судьбы.

Он смотрел на судий, судии смотрели на него и ждали.

— Что же вы молчите? Сейчас как в рот воды набрали, а на публике читать свою похабщину, так вы — пожалуйста, — начала женщина по левую руку.

— Бунин — Шабунин! — прошептал с усмешкой кто-то из членов комиссии.

— Бунин бы себе такое написать не позволил! — выступил мужчина по правую руку.

— Подождите! Спокойно, не нужно, так сказать, поддаваться нервному напряжению. Итак, давайте послушаем, можно сказать, Семёна Олеговича. Семён Олегович, голубчик, отвечайте. Не бойтесь. Наша задача лишь разобраться, услышать ваше раскаяние по данному, так скажем, делу.

Семён был спокоен снаружи, но слегка пульсирующая жилка на его виске выдавала в нём те чувства, что бурлили внутри его души. Он дышал, смотрел, слушал.

— Под суд его! — выпалил мужчина по правую руку.

— Тише!.. Ох и тяжко! Душит меня что-то! Нельзя ли отпереть окно? Не хватает, так сказать, свежего воздуха...

— Невозможно! — заявила женщина по левую руку.

— Не согласовано! — поддержал её мужчина по правую руку.

— Ну что же... Уф... Нет, так нет, — председатель налил себе воды и с жаждой выпил всё до капли. — Ах... Назначим заседание по этому вопросу после слушания... Дело писателя Шабунина прозрачно и ясно, управимся до обеда.  Итак! Семён Олегович, может быть у вас в горле пересохло?.. Налить вам воды?.. Поймите, молчание делу не поможет.

Семён ещё раз внимательно оглядел, сидящих перед ним судей, и вдруг быстрым шагом двинулся прямо к ним.

— Убивают! — воскликнула женщина по левую руку.

— Произвол! — забасил мужчина по правую руку.

Комиссия загудела. Графины зашатались, один стакан повалился на бок, гулко покатился по столу, но остановился у самого края. Председатель позеленел и перестал дышать, но, взяв себя в руки, сказал громким, хоть и дрожащим, голосом:

— Тишина в зале! Что же это такое, Семён Олегович! Как вы предлагаете, так сказать, нам расценивать ваши действия? Вы нам угрожаете? Знайте, ещё один шаг, и мы не поскупимся, прямо говоря, вызвать полицию!

Шум перешёл на шёпот: «Что он задумал?.. Полиция разберётся... Аморальный тип...» Семён переводил взгляд от одного члена комиссии на другого. На секунду его взгляд остановился на женщине, что была по левую руку от председателя...

— Насилуют! — крикнула она.

Наступила гробовая тишина. Головы всех членов комиссии устремились на женщину. Она ёрзала на стуле, рвала на себе одежду, а её лицо было искажено гримасой ужаса.

— Итак, что с вами?

— Насилуют!

— Кто? — спросил один из членов комиссии.

— Он! Он! Этот... маньяк, — женщина по левую руку указывала пальцем на Семёна.

Снова повисла тишина. Снова все вместе, не сговариваясь, повернули головы, но на этот раз уже на мужчину, которого собирались судить.

— Так-так-так! Итак! Что вы на это скажете, Семён Олегович?! Как в этот раз отмолчитесь? Это ведь уже, так сказать, криминал!

Семён громко вздохнул, все охнули, потом он засунул правую руку в карман худи.

— У него пистолет! — тонким, почти женским голоском, завопил мужчина по правую руку.

Началась паника, члены комиссии начали строить баррикады из столов и стульев, билось стекло, текла вода, а брызги разлетались в разные стороны, кто-то потерял сознание, кто-то попытался выпрыгнуть в закрытую фрамугу, но только разбил себе лоб о пластиковое окно. Председатель не двинулся с места, его словно парализовало. Слабым, едва уловимым голосом он просипел:

— Тише... тише... Семён Олегович, пощадите. У нас у всех семьи, дети...

Семён широко улыбнулся и достал из кармана худи блокнот.

— Добрый вечер, уважаемая комиссия. Взгляните! Это блокнот! Тот самый блокнот, в котором хранится «зло», собравшее нас сегодня здесь, в этой аудитории. Вы правы, я действительно выступал на «Открытом микрофоне» и читал рассказ про Осень. Это история о хандре, рассуждение о добре и зле. Моя слабая, но всё же, попытка разобраться, в чём же кроется корень человеческих злодеяний на простых, жизненных примерах. Я называю убийцу — убийцей, вора — вором, наркомана — наркоманом. Я не хвалю зло и не призываю к нему, наоборот, мне тошно и противно от грязи, что окружает меня. Но ведь у всего этого мрака есть корень. В этом-то я и хочу разобраться. В моём рассказе Осень — это женщина, оказавшаяся на дне, увидевшая ужасы человеческой натуры. «Оттого лишь Осень выпить просит, чтобы не слышать и не видеть ничего вокруг», — Семён поднял высоко над головой блокнот и аккуратно положил его на стол председателя комиссии, бледного и седого.

— Буквы складываются в слова, слова — в предложения, предложения — в абзацы, абзацы — в главы... Будто строятся города: сначала времянки, потом дома, улицы, площади, набережные, и вот уже можно потеряться в этом лабиринте судеб. Одни любят этот город, другим он противен. Люди рождаются здесь, умирают, приезжают на поиски чего-то или наоборот — бегут, как только появляется возможность. Одно важно, что город значим, пока в нём живут. Вот и автор жив, пока живут его произведения. Я не сделал ничего дурного, только складывал из букв слова, — закончил автор, поклонился и вышел из аудитории.

Члены комиссии успокоились, поставили столы и стулья и расселись по местам.

— Вы что-нибудь, так сказать, поняли?

— Ни слова...

— Он что-нибудь говорил?

— Это был просто поток...

— Вернуть... Судить...

Комиссия огляделась по сторонам. Побитые, потные лица, порваная одежда, дикие, полные злости глаза.

— Итак... — председатель комиссии глубоко задумался. — Предлагаю забыть об этом... Недоразумении.

Он поправил съехавшие на бок очки, взял лист с анонимной жалобой, смял и бросил на пол.

— А вердикт? Каков вердикт?..

— Запретить! Бывший уже писатель Шабунин показал себя как лицо аморальное, недостойное носить гордое звание литератора! Ничего существенного в свою защиту им сказано не было. Следовательно, каждое его следующее произведение должно проходить жёсткую проверку и быть одобрено коллегиальным мнением старших товарищей... Откройте окно, сил нет, так сказать, душно...

— Неположено, — начал мужчина по правую руку.

— Несанкционированно... — продолжила женщина по левую руку.

— Да чтоб вас черти... Туды да растуды!.. Не откроете? Так я сам сделаю... — председатель комиссии подошёл к ближайшей фрамуге и отворил окно. Свежий воздух хлынул в помещение. Лёгкость и прохлада потоком обрушились на побитых и измученных людей.

— Заседание окончено!

— Что насчёт этого? — женщина по левую руку указывала на блокнот, лежавший на столе.

Мужчина по левую руку взял рукопись. Он начал листать страницы, не вчитываясь в содержимое. Остальные внимательно наблюдали, пока он качал головой и недовольно хмыкал.

— Что же?

— Утилизировать! Это нельзя назвать литературой.

С момента того заседания прошло много времени. Ходят слухи, что Семён Шабунин перестал писать или уехал в глухую деревню, где работает учителем в средней школе. Но слухи остаются слухами, мифом, сходятся в части современного фольклора.

Одно известно точно, что иногда в газетах и журналах появляются очерки и рассказы под псевдонимом «Осень выпить просит».