У нас кончились деньги. Не то чтобы они у нас когда-то начинались, но летом хотя бы можно было сдавать бутылки. Скромных сумм нам, детям восьмидесятых, вполне хватало, чтобы усмирить в себе дух стяжательства. Зима внесла печальные коррективы: бутылок становилось изрядно меньше.

– А давай письмо в газету напишем? За это деньги дают. Гонорар называется!

Творческой дерзости нам с подругой было не занимать. За темой тоже дело не стало: мы посетовали, что в городе остро не хватает киоска с марками. Ибо мы накопили уже с десяток марок, и скудный ассортимент ларьков «Союзпечати» нас больше не удовлетворял.

Городская газета печатала даже жалобы пенсионеров на скисшее молоко. Наш запрос тем более незамеченным не остался, и – вуаля! – в газете уже красуется пусть маленькая, но самая настоящая заметка с пассионарным заголовком «Филателистам нужен ларёк» и нашими фамилиями. А через какое-то время в почтовом ящике оказался перевод из газеты на полтора рубля. Мы поделили их пополам. Что купили, не помню. Точно не марки.

Но я поняла: писать – это про деньги.

***

Я хотела, чтобы он понял, что я не дура.

Он нравился мне ещё в школе. Нет, не в том смысле. Фигура учителя для меня была священной коровой, которую можно почитать – но не влюбляться же... А как человек и педагог Андрей Юрьевич вызывал безмерное восхищение. Предмет его был вполне факультативным, за который обычно ставят пятёрки всем, кто: а) пришёл на урок и б) сидел тихо. Но он к занятиям относился серьёзно, балду пинать не позволял. Я наизнанку вывернулась, чтобы написать итоговую контрольную на отлично.

Звездой школы я не была. Умненькая, послушненькая, ответственная девочка – да. Но без осязаемых дарований: петь, танцевать, забивать голы, ну или хотя бы просто талантливо трепать нервы учителям я не умела. Отличалась разве что способностями к русскому языку и литературе. А их не так легко явить миру – окромя, пожалуй, учителя-словесника.

Что быть интровертом – не просто нормально, а даже круто, мир осознает лет через десять. А пока я была не тонко чувствующей-глубокой-рефлексирующей натурой, а просто тихой, стеснительной и скованной девочкой, модус операнди которой – сидеть, молчать, сопеть в две дырочки.

Я чувствовала себя матрёшкой: если внутри рождалась мысль – ей нужно было преодолеть несколько слоёв, чтобы прозвучать. Первый кордон: я не очень быстро думала и ещё медленнее формулировала (основательность – моё второе имя: когда я решила научиться играть в настольный теннис, отправилась не во двор, а в библиотеку за самоучителем). А если дело касалось подбора слов, я была ещё щепетильнее. Я вертела их так и этак, отбирала подходящие, нанизывала, меняла местами… Пока фраза подрумянивалась до готовности, адресат уже скрывался из зоны видимости.

Если случайно собеседник оставался рядом и был готов проявить терпение, вставало второе препятствие: общаться я могла лишь тет-а-тет. Если выполнялось и это условие, до того, чтобы фраза прозвучала, обычно всё равно не доходило: я вдруг понимала, что отполированная грамматически, стилистически, семантически реплика в разговорной речи уместна, как жабо у папуаса. Дико, неестественно и книжно. Мой речевой аппарат просто не был заточен под такое. Ну и последний затык – это вот то, как у Стругацких: «Вы совершенно правы, Федя»…

Ага. Короче, я не блистала. Сейчас это называют «не проявляться».

Проявиться – совершенно неожиданно – мне захотелось, когда я побывала на очередном Дне молодёжи (его-то как раз и организовывал Андрей Юрьевич, уйдя из школы в молодёжную политику). Я, музыкальный гурман, вечерами переписывающая в блокнот стихи Валентина Кривича, тонко чувствующая-глубокая и далее по списку, была фраппирована местными рок-группами, оглушительными панками, каверами попсовых хитов, плывущим звуком и деревянными рифмами…

Три дня я письменно выражала своё «фи» всему этому действу. Окончив разбор, переписала саркастическое письмо каллиграфическим почерком – и опустила в почтовый ящик Андрея Юрьевича. Во-первых, он как организатор должен быть сделать выводы. Во-вторых, должен понять, что я-таки не дура, а очень даже наоборот…

Андрей Юрьевич всё понял. Вскоре перезвонил, сказал, что мой слог и юмор оценил и предлагает напечатать письмо в городской газете. Я согласилась. А то «Филателистам нужен ларёк» к тому времени уже подзабылась, и слава моя поблёкла.

Тут я поняла: писать – это немного про честолюбие. И ещё это способ разговаривать с миром так, как тебе удобно.

***

«У меня, да и у вас, в запасе вечность. Что нам потерять часок-другой?»

Под таким девизом я существовала в девятнадцать лет.

Я – не торопясь, основательно – влюбилась в Павла Николаевича, под командованием которого мы, с десяток школьников и студентов, делали молодёжную газету.

Неспешно прикидывала: каковы мои шансы? Он мужчина взрослый, я девица совершеннолетняя, то бишь погода благоприятствует любви… Но поскольку он мужчина, а я – девица, видимо, мне надлежит покорно ждать, пока (если?) он проявит внимание.

Медленно во мне взошло зерно новой романтической и наивной мысли: а ну как это исключительно возрастная пропасть между нами мешает ему увидеть во мне любовь всей своей жизни? Значит, надо как-то дать человеку понять, что я не просто румяная застенчивая девица, молча хлопающая длинными ресницами, а настоящая бунтарка и оторва, для которой двадцать с лишним лет временного разрыва – это плюнуть и растереть…

Любовное письмо Павлу Николаевичу (ну да, да… по-другому общаться с миром я так и не научилась, несмотря на газеты, статейки и всякую околожурналистскую суету) я писала тоже в темпе анданте. Причин для спешки не было: он уехал на пару месяцев по работе, а я по-пенелопски верно ждала его возвращения.

Письмо не потребовалось. Он вернулся, как и обещал, через два месяца. С новенькой женой. Доделал дела в нашем городе и уехал – уже навсегда.

Тут я поняла: писать – это всегда про любовь. Но нужно делать это немного быстрее.

***

Наталья Николаевна была учителем не просто с большой буквы – в её случае всё слово следовало писать заглавными. Учителем из тех, которые попадаются одному классу из двадцати. О которых потом рассказываешь своим детям. У других в параллели были скучные «меро-прия-тия». У нашего класса – по зрелищности, яркости и размаху фантазии – был воображариум доктора Парнаса, никак не меньше: вечера, игры, поездки, кинопросмотры, спектакли…

У меня с ней сложились отношения неявные, внутренние. Мы друг другу симпатизировали, с моей стороны – до абсолютного восхищения. Но диалогировать получалось плоховато. Я была как цыплёнок в яйце: его можно высиживать, окружив теплом – но проклюнуться он должен сам, изнутри. А мне не хватало смелости на это последнее движение клювом. Я остро нуждалась во внимании и знала, что получу его – если скажу… Тут и была проблема. Какое ещё такое «сказать»?! Где я и где сказать? Чаты с учителем изобретут, к моей бесконечной печали, намного позже.

Так или иначе, школу мы окончили, но с Натальей Николаевной я связь поддерживала. Учитывая, что из родного города я уехала, общаться получалось в комфортном для меня заочном режиме «пиши-читай».

И я писала. Вспоминала эпизоды из школьной жизни. Говорила о том, чему научилась у Натальи Николаевны – даже вот так, просто стоя рядышком.

Однажды гигабайты этих писем переросли в самостоятельный очерк. Очерк победил в одном из журналистских конкурсов.   

Это был мой способ сказать любимому учителю «спасибо».

Я поняла, что писать – это отдавать и благодарить.

***

Мы познакомились на каком-то сайте; вроде бы и знакомств, но под умным соусом деления на психологические типажи.

Сначала только переписывались. Тут уж я, конечно, продемонстрировала себя с рабочей стороны лица. Не знаю, как корреспондент не ослеп от блеска моего интеллекта и юмора. Потом решили обменяться фотографиями. В компьютерах я тогда была не сильна, цифровые фотоаппараты только появлялись. Дело кончилось тем, что я отсканировала какую-то свою фотку, с трудом привязала её к письму и кое-как отправила адресату (причём вместе с графической программой, с помощью которой замазывала красные глаза – других снимков тогда не было и быть не могло).

Весило письмо как «Титаник». Открывал его мой собеседник весь рабочий день. Открыв, отписал мне в аське огромными буквами: «Что это?! Оно всё идёт какой-то художественно-тифозной сыпью!»

Подумаешь, Хельмут Ньютон. Ну зернистый немного снимок вышел… Может, я так даже красивее.

В общем, когда я наконец сумела выслать более-менее объективное фото, дороги назад у адресата уже не было. Хоть я и не Клаудиа Шиффер, но моё эпистолярное обаяние не оставило человеку шансов. Через некоторое время он пригласил меня в свой город (естественно, делать газетку; моя карма, ха-ха). Я приехала. Ещё год на быстрой перемотке, и мы поженились.

Теперь я знаю: писать – это верный шанс покорить мужчину.

***

Ах, как хочется завернуть в финале что-то вроде «Писать для меня – это жить»! Но нет. Я могу прекрасно жить, не пиша. Но «жить» и «писать» – всё-таки пересекающиеся множества. Когда именно и на чём они пересекутся, я не знаю. Из какой искры разгорится пламя, предсказать не могу. Но рано или поздно природа берёт своё. Зароненные когда-то семена вдруг пробуждаются к жизни, кожура прорывается – и из души что-то прорастает. И ты не знаешь, что пробьётся: нежный цветок или сочный плод, странное узловатое дерево или борщевик Сосновского. Но с настырностью садовода поливаешь, полешь, пикируешь. И однажды видишь его – сад твоих слов…