Строительный кран поднял блоки до уровня третьего этажа. Я представила как там наверху строитель, махая руками регулировал место «посадки» груза. Как он кричит то «майна», то «вира», управляя металлическим «жирафом». Мне не было видно есть вообще там кто-то или нет. Но он должен был быть. Наверное. Я так представляла. И еще представляла как вот так — блок за блоком растёт и меняется наш город. Раньше здесь были двухэтажные деревянные бараки. Их снесли, посчитав аварийными, и построили новые жилые комплексы, включающие в себя группу высоток с уютными двориками внутри, парковками и, словно артериями, связывающими поток убегающих и возвращающихся жителей, аллеями.

Расположившись на лавочке, примыкавшей к такой аллее, я завороженно наблюдала за стройкой. Исток аллея брала в глубине жилых высоток, а другая её часть ещё имела перспективу быть продолженной в сторону растущего нового комплекса, над которым сейчас трудился кран.

Я помню это место ещё бараками — забытая часть города, до которой добраться можно было только на автобусе, двигающемуся по расписанию. А если не успел на нём уехать, то всё — иди пешком! Я так и ходила. И с папой, пока он жил с нами, и с мамой, и с братом.

Бараки располагались вдоль дороги, как аллея сейчас, из-за чего было слышно шум машин. И тогда, в летнюю ночь, спасаясь от жары мама открывала окна настежь, чтобы мы втроём в одной комнате не задохнулись от духоты. Я закрыла на несколько секунд глаза и вспомнила одну из таких ночей. Да, шум был точно такой же, только без шума стройки. Я открыла глаза.

— Я здесь и сейчас, — прошептала я себе.

Наши окна были примерно здесь, где я сейчас сидела. На первом этаже. На этой лавочке. Их призрачное расположение было несложно вычислить по фонарям. Еще школьницей, вновь опоздавшей на автобус из-за того, что загостилась у подружки, я брела пешком и точно знала сколько фонарей после поворота до дома. Двенадцать. Сколько шагов от дороги до барака. Семьдесят четыре. Сколько лесенок ведёт в подъезд. Три. И вот именно эта лавочка стала моей точкой на карте воспоминаний. Воспоминаний о детстве здесь.

Я вновь закрыла глаза. Моим источником воспоминаний стало обоняние. Ноздрями попыталась втянула воздух детства. Не то! Тяжесть пыли и разгоряченного солнцем асфальта наполнили мое сознание. Раньше здесь было больше зелени, бараки летом напоминали уютные домики в деревне — окружённые со всех сторон деревьями и с лёгким запахом сырости из подвала, который не успевал просохнуть за лето от стёкшей талой воды в весеннюю оттепель. Из-за этой сырости на первом этаже, где мы и жили, пол всегда был ледяной. Приходя со школы, я снимала уличную тёплую одежду, надевала домашнюю тёплую одежду, укутывалась пледом и на подушку садилась спиной к батарее, которая нехотя, но отдавала хоть какое-то тепло. Таким образом, расположив на коленях учебники с тетрадями, делала уроки. Детство пахло холодом.

Обычно в это время поворачивался ключ в замке. С уроков вернулся Вовка. Мой старший брат. Он учится в пятом, поэтому у него была вторая смена, и до его прихода я должна уже быть дома, чтобы он не доложил маме, что я оставалась у кого-то из подружек на обед. Из-за этого и приходилось идти пешком. Если бы я ждала следующий автобус, то непременно встретилась бы с ним на остановке, а дальше — донос маме и вечер был бы потрачен на отчитывания с её стороны, что некультурно задерживаться у подружек, тем более обедать там. Есть надо дома! Поэтому долго, холодно, пешком, но вовремя!

Вовка был не в духе. Я это услышала по брошенному рюкзаку прямо из прихожей в комнату. Ничем хорошим это не сулило. Я, не обращая внимания, продолжала выводить крючочки в тетради, подпёртой для твердости учебником у себя на коленях.

— Привет! — сказал брат, войдя в комнату в куртке. — Ела?

— Нет, сразу села за уроки, — соврала я, дабы не быть уличённой в приёме пищи у Наташи.

— Иди разогрей, я есть хочу, и мама скоро придёт, — скомандовал он.

Я встала с нагретого места, убрала учебник с вложенной тетрадью как закладкой в рюкзак и поплелась на кухню. Ложь нужно продолжать действием. Я должна быть невыносимо голодной. Открыв холодильник, обнаружила, что кастрюля с супом стоит на самом верху. Мне её не достать самой, а если подставить стул есть риск, что не смогу удержаться на нём вместе с ношей и упаду вместе с кастрюлей. Так уже было.

Мне пришлось вернуться в комнату и попросить помощи у брата.

— Вов, там кастрюля… — Начала было я, войдя в комнату, но увиденное мной не дало продолжить. Куртка брата лежала на диване, он обернулся на мой голос, и я увидела разорванную с левого плеча рубашку. Он спешно расстегивал пуговицы на ней.

— Чего тебе? — нервно спросил он, явно не ожидающий того, что я так быстро вернусь с «кастрюльного» задания.

— Там кастрюля стоит на верхней полке, помоги достать, — я всё-таки продолжила просьбу. И только после смогла среагировать на увиденное. — Что случилось? Ты подрался?

— Отстань! — отмахнулся брат, но видя, что я не ухожу, понял, что придётся объясниться. — Всё нормально, матери не говори, я рубашку спрячу и завтра, когда она уйдет, зашью. — В его голосе была непривычная жёсткость. Он никогда не был особо нежным братом, но сейчас нотки его тона даже немного пугали.

— Ты думаешь, что она не заметит? Всё равно она будет на выходных стирать рубашку и увидит!

Вовка наконец справился с пуговицами и стал заталкивать рубашку вглубь шкафа. Вещи и до этого там были сложены не очень аккуратно — это была его полка — и вовсе все вывалились наружу. Брат поднял голову и издал то ли крик, то ли рык.

— Отстань сказал! Не говори и всё! Я разберусь! Куплю новую, в конце концов! — Теперь его борьба шла со всеми вещами.

— Откуда у тебя деньги? — усмехнулась я.

Брат всё-таки справился с вещами, предусмотрительно затолкав рваную рубашку в самый дальний угол.

— Вот! — Он достал из кармана пачку из нескольких купюр разного цвета и помахал перед моими глазами. — Скажешь матери — убью! Поняла!

Я в ужасе проследила как он вернул пачку в карман:

— Вов, откуда? Ты украл? — Меня затрясло.

— Нет! — Он шагнул в мою сторону. Я отошла назад и почувствовала за собой стенку. — Я не вор! Поняла!

— А рубашка? Где ты её порвал? — Мой голос перешёл на крик и, чтобы его остановить, он зажал мне рот рукой.

— Тихо! Дура! Соседи услышат! Это не твоё дело! — Он разжал хватку, и я обрела способность говорить.

— Мама всё равно узнает, если ты подрался в школе. Её опять туда позовут из-за тебя!

Лицо Вовки исказила гримаса гнева.

— Не в школе! И ты не скажешь! Поняла! Если ты не скажешь, то мама не узнает! — Зашипел он.

 Его рука, только что отпустившая меня, вернулась теперь мне на горло и уже не давала говорить оттуда. И дышать тоже не давала.

— Ты не скажешь НИКОМУ! Даже подружкам, поняла? НИКОГДА! — Продолжал он ещё что-то говорить. Его голос еле пробивался через гул в ушах. Я не могла дышать. И не могла сказать ему об этом, потому что его рука невероятно сильно сжимала мое горло. Его злой взгляд, сведённые на переносице брови и… в глазах потемнело.

Звук поворачивающего ключа в замке и тиски ослабли. Я соскользнула по стене вниз и от шлепка об пол ясность вернулась ко мне. Наконец воздух смог ворваться в мои лёгкие, и я задышала. И носом, и ртом одновременно.

— Привет! Вы дома? — Мама, шурша пакетами, раздевалась в прихожей.

— Да! — Отозвался Вовка, натягивая на себя свитер. — Сейчас разогрею суп, он на верхней полке. Катюха не смогла достать. Давай с пакетами помогу. — Он увлек маму на кухню.

Ещё некоторое время чёрные мухи летали перед моими глазами. Я собралась с силами и встала. Еще пара глубоких вдохов и выдохов. Запах плесени из сырого подвала и холода в этот раз не раздражал, а принес счастье и облегчение. Запах плесени — запах жизни. Я дошла, шатаясь до дивана и села. Мама появилась на пороге комнаты.

— Привет, Катёнок, как день в школе? — Она отвернулась и стала переодеваться, чем дала мне ещё пару минут прийти в себя.

— Всё хорошо, был диктант из словарных слов. — Пробормотала я. Она ведь не спросила: как день дома? Значит, я не соврала.

— Потом обязательно расскажи результат, хорошо? Пошли ужинать! — поманила она меня на кухню.

Вовка к этому времени накрыл на стол и всё время не переставал коситься на меня. Я старалась быть обычной.

— Мам, можно я сегодня ещё сбегаю к Серёге? — После ужина, собирая посуду, спросил Вовка.

— Поздно уже! Во сколько вернёшься? А посуда? — Мама посмотрела на раковину.

— Так сегодня Катина очередь мыть. Я прям на пару часов. Ну пожалуйста!

— Хорошо, но чтоб в десять был дома!

— Спасибо, мамуль! — Брат с кухни сразу побежал в коридор.

В десять его не было. И в одиннадцать. Мама уже уложила меня спать, и я делала вид, что сплю. Я слышала, как она позвонила Вовкиному однокласснику Серёге.

— Тоже нет? Сказал, что пойдет к нам? У нас их не было! А во сколько ушел? У меня маленькая дочка спит! А может у них есть ещё друзья? Вы знаете их телефоны? — На последнем вопросе мамин голос перестал скрывать дрожь. — Да, спасибо, я буду ждать! Вы же знаете мой номер? Проверьте, пожалуйста! — Мама стала диктовать наш домашний номер телефона.

Я лежала, не шевелясь, чтобы не нарушить мою «сонную» молчаливую легенду, которая сложилась сама собой. Но мысли не укладывались. Должна ли я сейчас маме рассказать о том, что произошло сегодня до её прихода? А если Вовка придёт и узнает, что я рассказала? В душе затеплилась надежда. А что, если он НЕ ПРИДЁТ? Я отчетливо почувствовала это приятное ощущение. Это ощущение отсутствия Вовы в моей жизни. Он не будет командовать, задирать, говорить, что мама меня не любит (а я знаю, что любит), смеяться надо мной. Я ХОЧУ, чтобы он не пришёл. И если мой рассказ даст возможность найти его, то НИКТО и НИКОГДА его не услышит!

— Алло, Саш, извини, что звоню, — мама звонила папе, который уже год как с нами не жил. Это могло значит только то, что мама была в отчаянии. — Вова пропал. — Она сорвалась и заревела навзрыд.

Папа вскоре приехал. Телефон от родителей Серёги так и не звонил. Мама, еле сдерживая истерику, пыталась рассказать папе как всё было. Её остановил звук поворачивающего ключа в замке.

— Привет, пап, а что ты здесь делаешь? — с разочарованием я услышала Вовкин голос.

— У вас свободно? Можно присесть? — Вырвал меня из воспоминаний робкий голос. Я открыла глаза. Рядом с лавочкой стояла женщина. Правой рукой она покачивала коляску.

— Да, конечно, присаживайтесь, — пододвинулась я, освобождая ей половину лавочки.

— Спасибо, — ответила она и, припарковав рядом с собой коляску, продолжила качать её.

Я не знаю о чём разговаривали мама и папа с Вовой тогда на кухне, но через непродолжительное время он пришёл и лёг в кровать. Мы с ним не говорили об этом дне. Никогда. Да и вообще с ним после мало говорили. Он меня физически чуть не задушил, а я построила воздушные замки вокруг его смерти. Мы словно в тот день умерли друг для друга. Или он для меня. Или я так хотела. А может я боялась спросить?

Я не была ни на одном его дне рождении, когда он съехал от нас во взрослую жизнь. Не была на его свадьбе. Он звал. Мама сказала, что его жена Света беременна. Месяцев пять назад, наверное, сказала. Если новостей с того фронта нет, значит, до сих пор беременна. Может она и про меня ему рассказывает. Скорее всего так и есть.

Смартфон в сумочке оповестил бодрой мелодией, что мне звонят. Молодая мамочка покосилась на меня и нервно покачала коляску, боясь, что её чадо проснётся. Я сбавила звук до вибро и посмотрела на экран. Там светилась надпись «Вова». Без фото. Без персональной музыки.

— Алло.

— Катюх, привет! — По ту сторону прозвучал неуверенный голос брата.

— Привет!

— Кать, сегодня у Светы день рождения и мы тебя приглашаем к нам. Просто семейный ужин. Подарком не заморачивайся. Давай я заеду за тобой?

Я видела как вдали кран поднимал блоки, как растет новый дом, новый комплекс, новый город. Так почему же я остаюсь старой? Я всё ещё живу в этих бараках. Их уже снесли, а я ещё живу! Их нет, а я есть.

«Кать, — подумала я. — Ты же не старый барак! Ты — новая аллея! Пусть недостроенная, но вон, посмотри, блоки подвезли, кран работает! Попробуем достроить и вырасти? Пусть это место останется точкой на карте воспоминаний, которые я уже пережила!»

— Хорошо, Вов, только я не дома. Помнишь те бараки, в которых мы жили, пока папа не забрал нас?

— Да, Катюш, конечно, помню! — С недоумением ответил он. — Их же снесли, вроде?

— Да, здесь теперь новый жилой комплекс.

— Понял! Сейчас посмотрю по навигатору. Он показывает тридцать минут пути. Я сейчас выезжаю. Дождёшься меня?

— Да, конечно, — отозвалась я.

Мне показалось, что Вова приехал раньше, чем прошло тридцать минут. Или я слишком была погружена в воспоминания: вот здесь мы зимой катались с горки, а тут пока были деревья строили шалаши. И всё время Вовка был рядом. И вот он, припарковав машину, шёл в сторону моей лавочки. Мамочка к этому моменту уже ушла и место рядом теперь занял мой брат.

— Как здесь всё изменилось! — Не скрыл он своей эмоции относительно места нашего совместного детства.

— А мы изменились, как думаешь? — Повернулась я в его сторону. Сейчас его лицо выражало растерянную задумчивость. Ни гнева, ни злости, ни сведённых бровей.

— Вернувшись сюда, понимаю, насколько сильно я изменился, — он ещё раз осмотрелся вокруг и закивал в подтверждение сказанным словам. Потом повернулся ко мне. — А ты всё такая же мелкая! — Попытался пошутить он.

«Ты даже не представляешь, насколько ты сейчас прав!» — Пронеслось у меня в голове.

— Вов, а расскажи мне куда ты пропал тогда вечером в последнюю зиму в бараках? — Приняла я немедленное решение повзрослеть.