– Сто сорок три случая убийства. Поджоги. Похищения. Пытки. И это только буква «П»! Добавьте сюда многократные попытки уничтожить мир. В том числе несколько успешных. Господа присяжные, перед вами настоящее чудовище!

Двенадцать разгневанных мужчин смерили подсудимого осуждающим взглядом. На их лицах читался неутешительный вердикт. Один присяжный даже провёл пальцем по горлу, показывая, куда именно упадёт лезвие гильотины.

Однако подсудимый этого не заметил. Молодой человек с ошалелым взглядом помойного енота крепко обхватил свою голову и методично вырывал из неё последние волосы. Невнятное бормотание довершало портрет безумца:

– Быть не может... Это всё не со мной...

– У вас ещё будет возможность высказаться, – одёрнула его судья и стукнула молоточком по своему насесту. От удара с её архаичного парика осыпалось немного детской присыпки. – Обвинение продолжайте.

Прокурор возобновил вступительное слово:

– Я мог бы представить ещё множество фактов, но пусть лучше несчастные жертвы этого человека поведают вам о его преступлениях. Обвинение вызывает первого свидетеля.

– Пожалуйста, назовите суду ваше имя и род занятий. 

– Меня зовут Кейси. Я машинист поезда. 

– И откуда вы знаете подсудимого?

– Он...он заставил меня.., – эмоции переполнили машиниста, и тот разразился слезами.

– Не спешите. Расскажите по порядку.

Спустя пару минут Кейси собрал волю в кулак, которым только что утёр сопли, и решительно взглянул на подсудимого:

– Он хотел, чтобы я выбрал. Дёрнуть рычаг и лишить человека жизни? Или не делать ничего и стать свидетелем гибели пятерых. Я до сих пор помню скрежет колёс и хруст костей... Для него, – машинист перепачканным сажей пальцем указал на обвиняемого. – Это был эксперимент. Он называл его «проблемой вагонетки».

 – Проблемой! Какой вопиющий цинизм!

Присяжные охнули. Одна дама в зале лишилась чувств. Прокурор участливо и немного демонстративно подал машинисту носовой платочек.

Подсудимый не выдержал и громче, чем раньше, выразил протест:

– Я всего лишь писатель... А вы... Вы все ненастоящие.

– Что, простите?

– Вы не настоящие. Вы лишь персонажи моих рассказов.

На несколько долгих минут зал суда погрузился в тишину. Когда пауза достаточно пропиталась драматизмом, прокурор нарушил молчание:

– И вы считаете, этот факт оправдывает вас, господин писатель?

– Ну...да?

– Вам знакома фраза: «Но если вы уколете нас, разве мы не истечём кровью?»

– Это статус кого-то запрещённого из чего-то запрещённого?

– Это Шекспир. Он пока ещё разрешён.

– И какое отношение он имеет ко мне?

– Вы уверяете, что ваши жертвы ненастоящие? Что они ничего не чувствуют?

– Само собой, – подсудимый самодовольно ухмыльнулся, радуясь возможности вернуть цитату. – Как сказал бы Декарт: «Я мыслю, следовательно, я существую». Раз вы все в моей голове, мыслю здесь только я. Значит и существую только я. А вы все - плод моего воображения.

– Вы сами роете себе яму, не так ли, господин писатель?

– Вполне вероятно. Но я пока этого не вижу, да?

– Само собой. Что ж, давайте проверим ваше утверждение. 

На свидетельской трибуне материализовались 75 процентов дамы аристократичного вида. Остальные проценты отсутствовали, придавая ей вид эфемерного куска сыра на ножках.

– Графиня де Бавар, расскажите немного о себе. У вас есть мечты? Страхи? Возможно, страсти?

– О, молодой человек, я живу на полную катушку!

Графиня поведала присутствующим о своих предпочтениях в еде, о бурном романе с темнокожим садовником Карлосом и о том случае, когда её соседка леди Пикок подсвечником в гостиной убила мистера Боди.

– Весьма исчерпывающая биография.

– Написанная вот этим человеком!

– Прошу засвидетельствовать, что графиня указала на подсудимого призрачным пальцем.

– А чего она в дырках то? Цензура? – выкрикнул писатель, над которым взяло верх его любопытство.

– Это сюжетные дыры. Которые вы поленились заполнить, – не дожидаясь оправданий писателя, прокурор вновь обратился к свидетельнице. – О чём вы сейчас думаете, мадам?

– О моём милом пёсике. Такая он лапочка.

– Подсудимый, вы знали, что у графини есть собака?

– Эмм, ну да? Я ж её придумал!

– И какой она породы?

– Так вот же она передо мной сидит! Отряд: приматы. Вид: человек разумный, аристократичный. Можно даже сказать - породистая суч...

– Нельзя. Цензура. И я имел в виду породу собаки.

– Эмм, мопс?

– Пфф! Вот ещё! – встряла в обмен репликами призрачная дама. – Мопс! Чтоб вы знали, у меня французский бульдог! Его зовут Букетик. Когда я чешу ему животик, он так мило пускает газики. И когда не чешу - тоже.

Графиня начала без умолку болтать о своём любимом питомце. Чтобы не мешать делу, прокурор направил на неё телевизионный пульт и выключил громкость. Губы графини продолжали шевелиться, однако звук пропал. Затем прокурор обратился к писателю:

– Раз вы этого не знали, возможно, персонаж развилась за пределами вашего воображения. Возможно, вы наделили его достаточным количеством черт, чтобы он стал реальным. А значит, реальны и все страдания, которые вы заставляете его пережить.

– Это бред.

– Не больше, чем ваши рассказы. «На злодея из кустов напал рояль». Серьёзно? Вы что, сумасшедший? И зачем вы постоянно втягиваете персонажей в нелепые конфликты?

– Это правила драматургии. Так написано в пособиях.

– И вы их читали?

– Посмотрел картинки.

– В этих книгах нет картинок.

– Тогда почему вы удивляетесь, что я их не читал?

– Но другие писатели удосужились их прочесть.

– Протестую. У них есть литературные рабы.

– А у вас нейросетевые.

Писатель гневно хлопнул ладонью по столу и с жаром воскликнул:

– Никогда! Я сам всё придумываю!

– Ага. Сами. Тогда о чём она сейчас говорит? Она же не мыслит, верно? Её слова - это ваши слова? Значит, вы должны их знать.

– Вот и яма, да? – писатель предпринял отчаянную попытку угадать. – О чувственном садовнике?

Прокурор нажал на пульт, возвращая свидетельнице громкость:

– И что это за кот, которого вы всё время заставляли меня спасать?

– Это чтобы читатель увидел в вас человека.., – вздохнул пристыженный писатель.

– У меня аллергия! И вообще, я собачница!

– Что и требовалось доказать. Кстати о котах.

Прокурор щёлкнул пальцами. Графиня испарилась. На трибуну для свидетелей грациозно и с достоинством запрыгнул чёрный кот. К его спине был привязан бутерброд с маслом.

– Мяу. Мяу-мяу. Мурр-мяу, – начал он давать свои показания.

– Свидетель, прошу вас, показывайте, а не рассказывайте. Продемонстрируйте присяжным, что с вами сделал подсудимый.

Кот кивнул, затем спрыгнул на пол. Однако вместо того, чтобы пасть под тяжестью гравитации, кот завис в воздухе, ни в силах приземлится ни на четыре лапы, ни упасть на бутерброд с маслом. Животное так и висело в воздухе, вращаясь, как телёнок на вертеле.

– Посмотрите! Кот в суперпозиции! Насколько же больным надо быть, чтобы создать такое?!

– Да просто задумка в жанре научной фантастики, чего вы...

– Какая наука? Вы не окончили школу! И ушли с курсов для писателей!

– Они не приняли мои идеи.

– Так вы им ни одной не рассказали!

– А вдруг сокурсники бы их у меня украли?

– Украли? Идею рассказа, где, я цитирую: «герой весь такой крутой, назову его Марти Сью, прям как меня! Он всех бьёт, стреляет и побеждает. И в конце принцессу, эт самое...»

– Идея пока в разработке.

– Почему же вы её не написали?

– Я не обязан отвечать на ваши вопросы.

– Вы правы. С вашего места не обязаны.

Прокурор повернулся к судье:

– Для дачи показаний обвинение вызывает писателя!

– Пам-пам-пааам! ♪♫♬

Судья вновь пустила в ход молоточек:

– К порядку! Мистер Драматизм, прекратите озвучивать процесс! Иначе я оштрафую вас за неуважение к суду. Подсудимый, пройдите к трибуне.

Вооружённый острым пером, пристав сопроводил писателя до свидетельского места.

– Клянётесь ли вы говорить правду и только правду?

– Нет, конечно. Что я, дурак, что ли?

– Обвинение, свидетель ваш.

– Итак, почему же вы не написали рассказ о бутербродном коте?

– Ну, понимаете, у меня были важные дела...

– Давайте посмотрим. Ага, третье марта. Подсудимый четыре часа смотрел рилсы с телефона. А затем ещё полночи искал интим услуги в своём городе.

– Я собирал материал!

– Ну да. Видимо, биологический. Так почему вы не сели писать?

– У меня был геморрой.

– Геморрой в личной жизни не считается.

– У меня нет личной жизни.

– Тогда у вас должно хватать времени на рассказы.

– У меня не было вдохновения.

Сидевшая в зале женщина потасканной наружности, с безразличием пилящая свои ногти, выкрикнула:

– Врёт он всё. Я приходила, он не открыл. В игрульки рубился, эксплуататор виртуальной плоти!

– Это что, моя муза?

– Какой писатель, такая и муза. Мне повторить вопрос?

– Позвольте, какая разница, написал я что-то или нет? Хорошо, допустим, мои идеи живые, как...

– Как монстр Франкенштейна, – подсказал прокурор.

– Но придумал их я. Они - часть меня. Тогда по транзитивности вещей страдаю только я! Когда захочу, тогда и напишу. Я никому ничего не должен.

– Вы думаете, эти идеи просто так приходят вам в голову? Вы, как это не прискорбно признавать, особенный. Блаженный. Идиот-савант. Там, где у обычного человека над головой загорается одинокая лампочка хорошей идеи, у вас, как у писателя, мигает целое светопреставление. С гирляндами, прожекторами, иллюминацией и бенгальскими огнями. Это подарок Вселенной. Он - ваше бремя и ваша ответственность. Словно Прометей вы должны поделиться светом этих идей с человечеством.

Но этот огонь не вечен. У него есть срок годности.

Скольких вы убили? Сотворили и не дали жизнь. Они сгинули в вашей голове, подобно затухшей спичке. Неужели они не кричали? Не призывали вас выпустить их на волю? Вы же проводник фантазии в реальность! Камень, порождающий круги на воде. Ваши произведения могут изменить океан! Пруд! Лужу, в конце концов!

– Это всего лишь идеи.., – ошарашенно и немного смущённо выдавил из себя писатель.

Прокурор не спеша снял очки и задумчиво посмотрел вдаль. Фигур он почти не видел, зато мог чётко разглядеть эндшпиль этой партии.

– Сколько мужчин научилось ухаживать за женщинами благодаря рыцарским романам? Какие открытия совершили инженеры и учёные, вдохновившись идеями из научной фантастики? На какие подвиги способны люди, читавшие в детстве о героях?

Прокурор протёр очки и водрузил их обратно на нос.

– Ваши идеи определяют реальность, в которой вы живёте, господин писатель.

Вновь раздались удары молоточка.

– Довольно. Суд услышал достаточно. А ему ещё надо успеть на обед. Присяжные вынесли вердикт?

Со скамьи поднялся тот самый любитель кровожадных пантомим, ранее показавший писателю свой пальчиковый вариант гильотины:  

– Да, Ваша Честь. Подсудимый скотина.

– Пожалуйста, судебный вердикт.

– Эта скотина виновна.

– Что ж. В таком случае суд приговаривает подсудимого к пяти тысячам знаков в день сроком в 20 романов. С правом на досрочное освобождение после трёх трилогий и одной автобиографии. А также к обязательному изучению матчасти, прочтению «Спасите котика», «Тысячеликого героя» и, конечно, справочника Розенталя. И да смилуется над вами ваш редактор.

– Нееет! Только не Розентаааль! Нееееет!

Сознание подсудимого понесло в неведомые дали. Зал суда растворился. На его месте возник образ молоденькой медсестры, беззастенчиво тычущей в писателя пальцем:

– Ой, а эт кто?

Стоявший рядом с ней человек, судя по снисходительной улыбке главврач, пояснил:

– А, это Марти. Бедняга думал, что может стать писателем. Их таких много каждый год привозят. Дэдлайны, хрупкое эго, жёсткая критика. Ломаются горемыки, под тяжестью бытия. Пойдёмте, милочка. Пациентам пора пить лекарства, пока они буянить не начали.

«Точно», – подумал Марти. – «Пора выныривать. Что-то в этот раз я слишком глубоко погрузился в сбор материала. Долбанная матчасть. Нет, чтобы про бордели рассказ придумать. Или хотя бы про асфальтоукладчиков. Непременно про психов надо было! Ладно. Пора выпить кофе и сесть писать. А затем и за компьютер сесть, печатать. Тем более имеется у меня одна новая идейка в духе классической судебной драмы»

Где-то на границе воспалённого сознания и ушной раковины раздался причитающий голос дежурной медсестры:

– Марти, негодник, опять обмочился? Пора тебе выпить свои лекарства.

«Пора», – повторил писатель, капая слюной на рукав смирительной рубашки.