Наша память избирательна как урна…

С.Довлатов

Мы познакомились летом, в конце восьмидесятых. Я как раз выскочила во двор покурить. Позади остался шумящий цех с едким запахом типографской краски. Впрочем, тогда он не казался мне едким. Тогда это был запах свободы. Ветер перемен, всеобщее нервное безумие, как настроение времени, связанное с предчувствием грядущего глобального сдвига, накладывалось на осознание того, что я молодой специалист на своей первой работе, у меня есть первая в жизни зарплата, есть комната в общежитии, и я даже состою в профсоюзе. Моя свобода была всеобъемлющей. И, пожалуй, больше никогда я не испытывала подобного чувства. Мелкие неудобства жизни вроде пустых полок магазинов не могли спугнуть вечное воробьино-приподнятое настроение молодого здорового организма. При мне были друзья, модный начёс на чёлке и джинсы-бананы, привезённые из Таллина.

Виктор наткнулся на меня в производственном дворе в поисках отдела кадров, и я любезно показала дорогу. Позже мы часто курили вместе. Он устроился разнорабочим на короткое студенческое лето и легко влился в компанию. Мы работали, шатались по набережным, устраивали какие-то ночные квартирники с распитием портвейна, пением под гитару и обсуждением книг, готовящихся к печати. Виктор на вечерах читал свои стихи. Стихи были потрясающе бездарны. Что-то про березки, золотистые поля пшеницы, господ офицеров и прочий хруст французской булки, как бы сейчас сказали. Самым забавным во всём этом был диссонанс между внешностью автора и русоволосыми ясноглазыми образами, которые он воспевал. Длинный и нескладный, с большим выразительным носом и чёрными глазами навыкате, пылающими из-под шапки кудрявых волос, он возмущался, когда остряки из компании называли его Рабиновичем. Он бледнел и краснел, доказывая, что правильно его фамилия произносится как Рябинович, с ударением на «и». И его предок был священником, наверняка получивший своё прозвание в какой-то богом забытой деревне Рябиновке. Его похлопывали по плечам, ничуть не веря, но и не придавая значения его объяснениям. В конце концов, мы все были глубоко интеллигентными людьми, а не какими-то черносотенцами. Виктор был наш человек. Он был своим по духу, по тем «тонким, неуловимым моментам, которые связывают воедино людей в молодости и заставляют отбросить формальности при встрече в солидном возрасте».

Я никогда не дразнила Рябиновича ни березками, ни предполагаемой национальностью, поэтому мы как-то очень быстро сдружились. Я читала то, что он мне рекомендовал, а он слушал мои истории, утверждая, что мне надо писать непременно. Именно такой фразой — «писать непременно».

Однажды мы засиделись до утра на квартире Наты — молодой, многообещающей певицы. Совсем недавно она организовала свою музыкальную группу с забавным птичьим названием. Как сейчас помню пряные ароматы от курившихся в углах восточных благовоний. Её дом был открыт для всех нас — сумасшедших, творческих и молодых.

Мы с Рябиновичем отделились от основной компании и остались на кухне. Разговор был долгим, но не утомлял. Слова цеплялись друг за друга, утро наступило незаметно, и магия кухонных посиделок разрушилась. Мы разбежались так же легко, как разбегались после перекура.

Поэтому, когда в выходной день Виктор появился на моей лестнице, я удивилась.

— Привет. Готова?

— Как пионер — всегда. А к чему?

— Ну как же, мы же договорились. Фильм!

Я вспомнила: у Наты в ночи мы говорили о съёмках документального кино о людях с инвалидностью. Я опрометчиво пообещала написать сценарий, а Виктор взял с меня слово, что мы в ближайшие выходные поедем к нему на дачу, где меня представят режиссеру, готовому взяться за этот проект, и...  брату Виктора, родившемуся с синдромом Дауна.

Ночью, под винными парами я была готова ехать, снимать, писать и даже прыгать с парашютом. А утром выходного дня мой энтузиазм поубавился. Поэтому пришлось вызванивать Ленусика – поклонницу любых прогулок на природе, дач, и, в особенности, мужской компании. Так что на дачу мы приехали значительно позже запланированного.

— Девчонки, привет!

Колобкообразный пожилой дядечка лет сорока, с бегающими коричневыми глазками и спутанными длинными волосами, радостно нас приветствовал при сходе с электрички. Рядом с ним болтался большой неуклюжий парень с характерными раскосыми глазами и плоским лицом. Вслед за дядечкой он повторил:

— Девчонки, привет.

Мы поздоровались. Колобкообразный предложил называть его Женей. Брата Виктора представили как Алёшу. Наша компания направилась в сторону дачи. «Режиссёр» всю дорогу беззастенчиво пялился на Леночкино декольте и активно убеждал его обладательницу «пойти в актрисы», обещая блестящую карьеру в кино.

Заброшенный деревянный дом, по замыслу Виктора, должен был стать местом съёмок. Место, конечно, живописное — если снимать триллер. Для документалки оно выглядело мрачновато.

У нас с Виктором беседа впервые не задалась. Не помогало ни количество, ни качество выпитого. Впрочем, о качестве скоро вообще пришлось позабыть: с первоначальных коньяка и нарядного заморского ликёра, выставленных на стол в окружении лимона и маринованных грибочков домашнего посола, мы перешли на простую пролетарскую водку вообще без закуски.

До меня доносились обрывки разговора:

— Леночка, ты не понимаешь, это искусство. А у нас сплошное ханжество. Вот взять, например, женскую грудь…

— Женя, извините, но не стоит браться за мою грудь буквально. Я ещё не выпила столько.

— Да что ты, Бог с тобой, я исключительно в качестве иллюстрации своих слов! И давай на «ты», не такой я старый, чтобы прекрасные дамы мне выкали.

Как-то я пропустила момент, когда брат Виктора потянулся за рюмкой. Схватила его за руку, когда он уже подносил её к губам.

— Оставь, — заверещал Виктор. — Он свободный человек, такой же, как и все, и имеет право расслабиться.

— Слушай, я не доктор, конечно, а ему точно можно?

«Точно можно» вылилось в долгое мычание и образовавшуюся на полу лужу с уже начавшими перевариваться маринованными грибочками.

Виктор, не обращая внимания на брата, залез с ногами на потрепанный диван. Он начал декламировать что-то очередное про лесок, просторы и ветра, то завывая, то выдерживая драматические паузы. Я пыталась сосредоточиться и понять, какое же отношение имеет это стихотворение к обсуждаемому сценарию, но, к несчастью, в его стихе попалось словосочетание «грибной аромат». Мой взгляд упал на Алёшу, который в этот момент пытался оттереть пол. В коричнево-бурой жиже перед ним, ровно по центру виднелся маленький аккуратный гриб.

Я рванула на свежий воздух, к ближайшим зарослям ирги. Меня стошнило. Рядом оказалась верная Леночка, которая благородно решила подержать мои волосы. Стошнило и её. Жестами мы договорились разойтись по разным кустам, дабы не провоцировать друг друга дурным примером. Там и отдышались, обретя просветление и полное единодушие насчёт фильма, дачи и новых знакомых.

Провожали нас молча. Лишь при отправлении поезда Женя сделал неловкую попытку ещё раз соблазнить нас миром кино, навязав пачку из-под сигарет с записанным на ней номером телефона. Мы вяло пообещали позвонить и, разумеется, выкинули её, как только вышли из поезда.

С Виктором мы больше не пересекались. Лето закончилось, он ушёл с работы и погрузился в учёбу. Из наших общих компаний он пропал так же легко и быстро, как влился в них.

Потом была другая, уже взрослая жизнь — новая работа, новые лица, новые обещания. Я действительно связала свою жизнь со словом, в том числе доводилось писать сценарии, правда для сериалов. Слово «писатель» уже не вызывало трепета, да чаще всего оно и не использовалось. Копирайтер, сценарист, литературный редактор… Как только мою деятельность не именовали в договорах. Романтика профессии испарялось, казалось, с каждой выкуренной сигаретой, с каждым совещанием, с каждым вышедшим «материалом», на котором иногда стояло даже не моё имя. Друзья всё чаще терялись где-то на обочине жизни, по которой я неслась, как по скоростной трассе.

С Женей я увиделась через десятилетие. Мы были в театре, когда я услышала, как меня позвали по имени.

— Какая встреча!

Женя немного похудел и осунулся. Но глаза у него по-прежнему бегали, а волосы путались надо лбом. На руке у него повисла тоненькая старшеклассница.

— Ты меня не хочешь представить? — пропищала она оскорблённо.

— Извини. Вика — моя девушка.

Я усилием воли опустила приподнявшуюся бровь. Мы разговорились, и разговор плавно перешёл к Рябиновичу.

— Как Виктор?

— Ты не знаешь? Уехал в Израиль!

— В Израиль? А как же дед-священник в Рябиновке?

Женя довольно похрюкал.

— Прадед оказался раввином в революционном Петрограде. И фамилия у них оказалась Рабинович. Паспортистка перепутала букву, а потом и исправлять не стали, сама понимаешь. Выяснил не так давно, когда разбирал семейные архивы после смерти мамы. Сделал гражданство, уехал. Вроде бы что-то снимает сейчас.

— А брат?

— А что брат? — Женя поморщился. — Сдал в интернат, когда уезжал. Сказал, что там ему будет лучше. Специалисты, уход. Сам он, видишь ли, не потянет.

— А как же его… — я не договорила.

Женя усмехнулся. Я промолчала. Вспомнила тот вечер на кухне, его горящие глаза: «Это особенные люди, но они люди!» Тогда он, кажется, верил. Или хотел верить.

— Чудные дела, — сказала я наконец. — Буду рада увидеть его фильмы, если всё же снимет.

— Котик, нам пора, — девушка Жени буравила меня ревнивым взглядом. Женя виновато улыбнулся и попрощался.

Выходя из театра, я увидела их ещё раз. Девочка всё так же висела на руке Жени, вцепившись в неё острыми коготками, и что-то возмущённо доказывала. Он вжал голову в плечи и ускорил шаг.

Закурив, я осталась под козырьком театра, наблюдая за выходящей публикой и падающими каплями дождя. Впервые за долгие годы, мне показалось, что я знаю, о чём хочу написать. Слова сами собой укладывались в строчки прямо перед моими глазами, и я точно знала, что в начале рукописи будет стоять моё имя.