6 января 193 года от Разрыва

Погода утром, 11:02 — облачно, без осадков. Ветер слабый, горизонт чистый.

Погода вечером, 17:06 — облачно, ветер усиливается. Горизонт темнеет. Будет Буря.

Сегодня выезжала в город. Отправила отчеты в Орден, письмо родителям. Встретила местного рыбака. Каждый раз я жду, что он скажет что-то по делу — сообщит о происшествии на воде, может, фонарь где-то не видно. Сегодня он предложил рыбу собственного посола. Я отказалась.

Слышу, как усиливается ветер. Сердце Маяка тоже начало стучать громче. Поднимаюсь на смотровую площадку.

Статус Маяка Флемминг на случай, если это будет моя последняя запись:

Масло залито. Детали барабана заменила 17 декабря 192 года. Смазала 2 января 193 года.

Линзы Арвада без царапин и сколов, новые. Пентаграммы четкие, стекло чистое. Запасные линзы можно найти в тайнике фонарной комнаты — слева от двери.

Обслуживание жилых комнат и хранилищ провела в период с 23 по 30 декабря 192 года.

Покраску башни наметила на весну 193 года.

Да проложит свет нам путь во тьме

Смотритель Ильва Бронак

***

Еще немного, и Ильва полетела бы вниз головой со смотровой площадки.

Она не знала, что помогало ей удерживаться на ограждении — то ли то, как она сама отчаянно цеплялась за жизнь, то ли какие-то сказочные силы, которыми, как верят жители материка, наделены Смотрители. А может, и сам Маяк не хотел, чтобы она погибала так рано. Фонарь Флемминга, как никогда яркий, слепил глаза и сжигал демонов послабее, круживших вокруг, пока Ильва пыталась устоять против демона посильнее.

Морда нависшей над Ильвой твари походила одновременно на морду рептилии и обтянутый сухой кожей человеческий череп; по частоколу острых зубов стекала мерзкая темная жижа, а когти уже разодрали плащ и свитер на груди девушки — она чувствовала, как пульсирует рана.

Демону не удалось сбросить ее вниз — пока. Это не значит, что он не попытается снова.

Ильва крепко сжала зубы и надавила на клинок. Лезвие разрезало мякоть ладони, и кровь заструилась под рукав мокрого колючего свитера. Девушка оттолкнула тварь в свет фонаря, не обращая внимание на боль, которой пронзило и плечо. Она оказалась в паре шагов от края, а демон — под светом фонаря, и на его безобразном, сотканном из тьмы теле отразились узоры пентаграмм. Демон съежился, заверещал, а Ильва рубанула — сверху вниз. А потом еще, и еще, пока свет Флемминга не расщепил демона как вода — сладкую вату.

Вопли демонов стихли. Волны продолжали греметь подле маяка, а дождь мельчал. Ильва огляделась в поисках оставшихся тварей, но, кажется, Маяк сам справился с мелочью.

Только теперь она заметила, что барабан перестал крутиться, а свет фонаря солнцем осветил часть города, раскинувшегося чуть дальше от побережья.

На горизонте показалась тонкая полоска чистого неба — там, сквозь пелену дождя, Ильва увидела крошечную звездочку. Она сделала шаг к двери в фонарную комнату, но ноги подкосились, и девушка, потеряв равновесие, приложилась левым плечом о стену Маяка.

Кроме боли и собственного раздражения Ильва почувствовала и тихую, едва заметную вибрацию; Маяк волновался.

— Пять минут, — шепнула девушка.

Утомленные битвой мышцы выли, порезы и ссадины ужасно щипало. Опираясь на меч, как на трость, она осторожно соскользнула по стене на пол.

Смотрителям в ночи Бури нельзя уходить дальше фонарной комнаты; они должны следить за горизонтом, быть готовы принять следующую битву. Уничтожить демонов, не подпустить их к городу и материку.

— Всего пять минут, — повторила Ильва, едва сдерживая дрожь, не сводя взгляда с горизонта. — Мне просто нужна передышка.

Маяк не ответил. Сердце гулко билось где-то в его основании, а свет фонаря будто слегка дрожал. Ильва улыбнулась — иногда Флемминг напоминал ей пса. Большого, как волк, но ласкового, как дворняжка.

Смотрительница вздохнула. Погладила окровавленной рукой холодное стальное покрытие площадки. А потом прикрыла глаза — и провалилась в темноту.

***

Городок Хардин, на окраине которого стоял Флемминг, утопал в свете маяка и лужах.

На закате в домах закрыли все двери и ставни, а стоило дождю стеной обрушиться на крыши, как все лампы и свечи мгновенно погасили. Лука сидел на кровати в полной темноте, обняв колени, и не отрывал взгляда от тончайших полосок света маяка, пробивающегося в комнату сквозь щели ставен.

Буря была сильной. Ветер ломился в двери, а грохот дождя болью отдавался в висках. В детстве Лука, сын рыбака, думал, что это демоны так пытаются прорваться в дом, хоть никакого света — даже едва тлеющего уголька в печке, — не было. Став взрослее и немного смелее, Лука как-то решился приоткрыть окно в своей комнате. Демонов рядом он не приметил, все они кружили вокруг маяка Флемминг стаей уродливых рыбок, топили его в темноте.

Лука тогда все равно страшно испугался, будто столкнулся с ними лицом к лицу, и, едва не прищемив себе нос, закрыл ставни.

Теперь же, повзрослев, он чувствовал, как руки снова тянутся к засову. Сердце в груди билось тяжело, пропуская удары через один, и молодой рыбак никак не мог его успокоить.

— Я на секундочку, — одними губами, словно демоны могли его услышать, прошептал Лука, и, стараясь не издать ни скрипа, ни шороха, потянул засов.

В щели между ставнями, словно в грубо вырубленной раме, он увидел очертания Флемминга, размытые за стеной дождя. В спокойные ночи маяк возвышался над Хардином белой свечой, но сегодня вокруг него клубилась тьма, разрезаемая лишь лучом фонаря.

Иногда на смотровой площадке под светом маяка сверкала короткая, серебряная молния — меч Смотрительницы, рассекающий черную плоть демонов.

Лука не мог оторвать взгляда. Демон за демоном, тень за тенью, темнота растворялась, и скоро он уже мог рассмотреть крошечную фигуру на маяке — Ильву. Он видел, как на Смотрительницу бросилась огромная тварь, и они вместе скрылись за фонарем. Сердце Луки ухнуло куда-то в живот.

Секунда, вторая, десятая. Минута. Смотрительница не появилась.

Лука обнаружил себя у двери, тревожно проталкивая одну руку в рукав куртки, а другой пытаясь открыть третий из пяти замков. На его плечо легла теплая ладонь. Без света он не мог разглядеть лицо матери, но чувствовал ее укоряющий взгляд.

— Я просто проверю, — шепнул он, боясь, что голос надломится.

— Ты ничем не сможешь помочь.

Но Лука мотнул головой. Так и не надев толком куртку, он справился с последним замком и выскочил из дома.

На полпути к маяку, посреди громадной лужи, растянувшейся на целую улицу, Лука нашел в кармане куртки завернутую в бумагу соленую рыбу.

***

Море крепко держало Ильву в своих холодных руках. Ее мягко покачивали волны, шептавшие сказки на ночь: о далеких странах, потерянных после Разрыва, о чудесах, некогда освещавших те земли. У волн был голос отца и темно-зеленые глаза матери.

— Ильва!

Волна толкнула ее, и по плечу разлился жар боли. Смотрительница зашипела и вжалась спиной в стену.

Хотя откуда в море могут быть стены?

Она с трудом открыла глаза и обнаружила себя на смотровой площадке. Горизонт был свободен от туч, ливень обратился мелкой моросью. Буря прошла. Сколько же Ильва провалялась на холоде?

Пытаясь пошевелиться, девушка обнаружила, что ее конечности одеревенели. Казалось, сами кости сковал лед, и она даже не могла сжать пальцы на рукояти меча.

— Погоди, я тебе помогу.

В поле зрения появились рыжие, почти коричневые от воды, волосы и темно-зеленая промокшая куртка. Она не сразу его узнала, но это был тот же рыбак, что и всегда; приставучий, болтливый, щербатой улыбкой. Он склонился над Ильвой, готовясь поднять ее на руки, но она резко выставила перед собой меч — и поплатилась за это отвратительной болью. В уголках глаз защипало.

— Что ты здесь делаешь?

Он замер. Двигались только глаза — от острия меча почти у его горла до ее лица.

— Увидел, что фонарь остановился. Хотел проверить, как ты.

— Я в порядке.

Слова камнями падали изо рта.

— Горожанам нельзя покидать дома до рассвета, — буркнула Ильва, убирая меч.

— Я думал, ты в опасности.

Девушка сделала глубокий вдох, готовясь встать. Левая рука повисла вдоль тела, поэтому она оперлась на меч правой, как на трость.

— Дай помогу, — рыбак засуетился, подхватил ее, прежде, чем Смотрительница успела упасть.

Ильва чувствовала себя ужасно тяжелой, оказавшись в его руках — гора ветоши, спутанных водорослей и веток, принесенных волнами.

— Поставь на место!

Она протестовала, пыталась вырваться, но в теле не осталось сил. Кажется, дождь и холод вытянули из нее последние. Рыбак словно не слышал; носком ботинка он открыл дверь в фонарную комнату и проскользнул внутрь.

— Тебе бы в тепло. Переодеться в сухое, выпить чаю, обработать раны. Еще немного — и за маяком некому будет смотреть.

Ильва смотрела на его бледное, острое лицо — кожа почти прозрачная, синяя от холода, капли дождя стекают за воротник свитера. Он говорил как-то, что живет на дальнем конце города. Девушка нахмурилась.

— Эту ночь я подежурю с тобой, — продолжал рыбак твердо. — На горизонте чисто, ветер почти улегся, а тебе нужно прийти в себя. Вернешься наверх, когда почувствуешь себя лучше. С чаем можно и у окна посидеть.

Ильва молчала, словно пытаясь подобрать слова, которыми смогла бы обжечь его посильнее. Но сдалась. Они спускались по лестнице — из фонарной комнаты в библиотеку, из библиотеки — в ее спальню, и рука рыбака на ее спине напоминала Ильве о бездне, над которой она висела совсем недавно.

Но теперь она не боялась упасть.

Во всяком случае, теперь она встретится с землей намного быстрее.

***

Лука оставил Ильву в спальне, чтобы она обработала раны и переоделась в теплое, а сам спустился на кухню. Несколько секунд он просто стоял посреди круглой комнаты, полной книг почти так же, как библиотека, и пытался успокоить дрожь в пальцах.

Несколько месяцев назад случилась очень сильная Буря. Лука тогда едва успел скрыться дома — ветер принес тучи днем, и весь город накрыло паникой. Смотрителем был седой крупный мужчина с пышной бородой и тяжело нависшими над серыми глазами бровями. Имени его никто не знал, пусть он и служил в Хардине еще до того, как родился Лука. Родители говорили, что он ни разу не представился — и для всех был просто Смотрителем.

Дождевая вода просочилась в дома, а лужи на улицах выросли до щиколоток. Фонарь Флемминга светил так яростно, что заменил бы солнце, если бы не затянувшая его чернота, если бы не кружившие вокруг жадные до света демоны. Длилась Буря остаток дня и всю ночь, и лишь утром ветер улегся, а дождь стих. Жители боязливо выглянули в окна, и увидели, что фонарь маяка продолжает гореть. К середине дня они вышли на улицы.

Фонарь горел еще три дня. Все это время Лука подбивал отца сходить к Смотрителю, но тот качал головой:

— Наверняка просто что-то сломалось. Он справится.

Только на третий день, когда Лука сам собрался на маяк, за ним увязались и старшие хардинцы.

Смотрителя нашли мертвым. Его кровь окрасила белую стену маяка, покрыла собой всю смотровую площадку. Он не выпустил меч из рук.

А через несколько дней в городе появилась Ильва. В желтом свитере и черной юбке, в темно-синем плаще с серебряной вышивкой ордена по рукавам, похожая на студентку из столицы, а не на воина света, она прошла через площадь к мэру и отчиталась о прибытии. Чемодан слегка перевешивал, и девушка, как плакучая ива, слегка кренилась вправо. За спиной был меч.

Лука тогда вызвался донести чемодан, но Ильва отказалась — мол, не положено. Пока она шла к маяку, он думал о старом Смотрителе, погибшем за их жизни. Молодой рыбак до сих пор помнил, как пылало за ребрами от злости.

Нельзя принимать помощь. Нельзя сближаться с людьми. Словно Смотрители были изгоями, а не защитниками.

Тихо выдохнув, Лука выудил из кармана сверток с рыбой. Нашел чайник на небольшой газовой плите, пакетики с чаем в жестяной коробочке и кусок подсохшего серого хлеба. И замер, когда взгляд упал на фотографию, прислоненную к банке с сахаром.

В центре маленькая Ильва, без сомнения — такая же хмурая девочка с двумя короткими русыми косичками. Справа — ее мама в рубашке в цветочек и брюках, на бедре ножны с мечом, точно таким же, как у Ильвы. Такая же хмурая. Отец — слева, в белой рубашке и светлых брюках, с широкой улыбкой и хитрым прищуром карих глаз.

За их спинами — незнакомый Луке маяк.

***

— Все в твоей семье — Смотрители?

Лука сидел на сундуке, из которого торчал рукав бордовой вязаной кофты, а Ильва — у окна, перед столом, заваленным книгами, тетрадями, блокнотами. На свободном от вещей островке лежало блюдце, нагруженное бутербродами с мягким сыром и соленой рыбкой, рядом — чашка с горячим чаем и ворох бинтов, которыми Ильва обматывала левую руку.

Когда он поднялся наверх, девушка уже криво, как смогла, перевязала грудную клетку. В зубах она держала край простыни и рвала ее на длинные ленты, чтобы сделать косынку для сломанной руки. Услышав движение, Ильва вздрогнула, обернулась — посмотрела дико, будто призрака увидела. Привыкла, решил он, ставя тарелку с бутербродами, что слышит только свои шаги.

Прошла почти минута, прежде чем Ильва наконец ответила:

— Только я и мама.

— И твоя мама тоже защищала маяк одна?

Смотрительница кивнула. Лука сделал глоток чая и поморщился, когда ему обожгло язык. Спрашивать он, конечно, не перестал. Ильва почти не отвечала.

Ему пришлось крутить вопросы так, чтобы она могла говорить односложно: ты с детства знала, что проведешь жизнь на маяке? вы работаете по одному, потому что у вас не хватает людей?

Так Лука узнал, что Ильва подняла меч своей матери в пять лет, и с тех пор готовилась к службе; что Смотрителей очень мало, и не все, кто рождается в семьях Ордена подходят на эту роль; а те, кто подходит, часто просто сбегают в города в центре материка, подальше от Бурь, демонов и того, что лежит за горизонтом.

Не без удовольствия Лука отметил, что Ильва, аккуратно подцепив кусочки рыбы двумя пальцами, ест ее отдельно от бутерброда, и только потом съедает хлеб с мягким сыром.

И все это время и он, и Смотрительница, наблюдали за горизонтом. Она — с тревогой, как настороженная кошка, а Лука — с любопытством.

Ему всегда была интересна работа Ордена. Для обычных людей ее тонкости оставались тайной уже почти двести лет. Они знали, что Смотрители обслуживают маяки и следят за обстановкой на море, предупреждают моряков о надвигающихся бурях — обычных и тех, что приносит из-за горизонта. Знали, что свет маяков привлекает демонов, которых Смотрители убивают с помощью своих серебряных мечей. В детстве Лука часто пытался разговорить старого Смотрителя, но тот отмахивался от него — не как от мухи, но как от чересчур любопытного ребенка, тянущего руки к огню.

После того, как Лука, густо краснея, помог Ильве натянуть поверх примотанной к грудной клетке сломанной руки свежий свитер, а на него — другой, идентичный порванному, плащ Ордена, они поднялись в фонарную комнату. Там девушка прислонила меч к стене и принялась обходить расположенный в центре механизм — большой барабан с линзами, на которых Лука рассмотрел сложные тонкие узоры пентаграмм и одну глубокую трещину по одной из зубчатых стекляшек.

— Ты сказала, что в твоей семье Смотрители только ты и твоя мать, — он принялся тоже рассматривать барабан — и увидел заметно поврежденную огромную шестерню, весом наверняка с ребенка. — А твой отец? Он тоже работал на маяке?

Смотрительница что-то промычала. Нашла на небольшом столе у дальней стены, заваленном инструментами и разномастными детальками, притаившийся там термос, и выскользнула на улицу. Лука вышел за ней.

— Потише, — сказала Ильва, обращаясь куда-то в ночь, и легонько похлопала стену маяка.

Свет фонаря померк — медленно, словно кто-то выкрутил яркость. Лука долго присматривался к стене, пытаясь найти на ней кнопку или рычаг. Попытался тоже его похлопать, задержать руку — но лишь испачкал рукав во влажной побелке и почувствовал едва ощутимую вибрацию. Редкую, размеренную — как биение сердца.

Удивленный, он посмотрел на Ильву — а она впервые ему улыбнулась, едва заметно, самыми краешками губ, спрятав их за крышкой термоса; и тут же повернула лицо к морю, словно услышала что-то интересное в его шепоте.

Некоторое время они стояли в тишине, слушая мерный ритм разбивающихся о скалы волн, позволяя морозному влажному воздуху щипать их за щеки. Ильва смотрела на горизонт, словно могла отсюда увидеть, как где-то там, за Разрывом, собирается новая Буря.

Лука не скучал — он с детства привык подолгу сидеть, не шевелясь, дожидаясь, когда заклюет. Он рассматривал узоры на линзе, придумывая свои значения черточкам и странным, незнакомым буквам, выгравированным на стекле. Услышав шаги тут же встрепенулся; Смотрительница проскользнула мимо него в фонарную комнату, слегка прихрамывая, и остановилась у барабана.

— Умеешь ремонтировать такое? — раздался ее голос.

— Конечно, — ляпнул Лука не подумав и прошмыгнул за закрывающуюся дверь. Не то чтобы умел, но соображал неплохо. — Если покажешь, что куда, и, эм, дашь рекомендации…

Ильва смерила рыбака странным взглядом. Мечом, на манер указки, показала куда-то Луке под ноги. Там оказалась едва заметная крышка.

— Здесь детали. Нужны линза номер три и самая большая шестерня. С линзой аккуратно, тащи в упаковке.

Оторопевший, Лука наблюдал, как девушка, неловко подобравшись ближе, наклонилась к люку и кивнула, призывая его присоединиться. Крышка тайника оказалась ужасно тяжелой. Внутри плотно лежали детали барабана, линзы, масло для смазки и много других инструментов, назначения которых Лука не знал.

Часа три они возились с механизмом фонаря. Ильва сначала показывала, что открутить и что снять, потом — что куда поставить; затем здоровой рукой закручивала гайки и проверяла ход шестерней, пока Лука аккуратно устанавливал тяжелые детали и хрупкие, хоть и толстые, линзы. Работали в уютном молчании — таком привычном, что он не сразу заметил, как Смотрительница начала напевать странную, разболтанную мелодию, а он — ей подпевать.

Небо понемногу меняло цвет — из почти черного бархата стало индиговым, а затем — посветлело до серо-голубого. Лука даже разок сбегал на кухню, чтобы нарезать еще бутербродов, которые они с Ильвой съели, сидя на смотровой площадке и свесив ноги за ограждение.

Закончили уже тогда, когда на горизонте показалась тонкая белая полоска утра.

Ильва, осмотрев новую линзу со всех сторон, довольно кивнула — Лука зарделся, как от похвалы.

— Готово.

Маяк вдруг содрогнулся всем телом. Молодой рыбак бросился к Смотрительнице, решив, что это землетрясение или последствия ночной бури, но она покачала головой. Дрожь повторилась, затем еще, прежде чем превратилась в мягкую, размеренную пульсацию под ногами, так похожую на сердцебиение. Барабан пришел в движение, а свет Флемминга погас, лишь чтобы снова вспыхнуть с новой силой, и даже воздух вокруг словно заискрился жизнью.

Лука завороженно наблюдал за движением линз. Рядом — в нескольких сантиметрах от себя, но ближе, чем когда-либо, — он чувствовал плечо Ильвы. Она смотрела на него, прямо, не скрываясь, но он не стал этого отмечать.

Только спросил, не поворачивая к ней лица:

— Можно я приду и завтра? Ну, вдруг тебе понадобится помощь… Что-то поднять, дотащить… рыба…

Лука замолчал, чувствуя, как даже те крупицы уверенности, что ему удалось собрать, улетучиваются под ее пытливым взглядом.

Ильва не ответила.

Но и "нет" не сказала.