1 .  Зажигалка

– Верка, пошли курить! – зовёт папа. Я бросаю конспекты, и вот мы уже на лучшем в мире балконе, с которого видно, где заканчивается наш город. Внизу плывёт дорога, впереди тонут в электрическом мареве многоэтажки, дальше лес, а за лесом, наверное, ещё один город, а за ним ещё один лес, и так до бесконечности, пока не кончится Земля. 
Середина июля, сумерки. Вечер пахнет нагретым за день асфальтом, землёй, деревьями, велосипедными шинами, папиными сигаретами, а мы смотрим, как неторопливо садится солнце.  Странное дело, я с детства обожаю запах табака. Но только не тот, прогорклый, въевшийся в шторы и засаленные кресла, какой бывает в плохо убранных квартирах. Я люблю другой, летучий, разбавленный уличным воздухом и смешанный с любимым папиным одеколоном. Пробовала курить сама – вообще не то. Как-то раз я попросила папу постоять рядом с ним на балконе, пока он курит, и с тех пор у нас появилась традиция «курить» вместе по вечерам: он курит, я смотрю. 
Папа стоит, облокотясь на балконный парапет. Пальцы долго крутят полупустую пачку, потом достают сигарету, кладут её в уголок рта, подносят массивную металлическую зажигалку, на этот раз с восточным орнаментом, щелчком откидывают крышку, прокручивают колёсико, нажимают на кнопку и наконец поджигают табак. Папа с наслаждением курит, а я сижу на маленькой деревянной лавочке и любуюсь тем, как он выпускает дым. 
Иногда мы болтаем, иногда молчим. Чаще молчим и смотрим на ту линию, где заканчивается город. Мы никуда не торопимся, не мешаем друг другу, и каждый думает о чём-то своём. В этом и есть главный секрет нашего совместного «курения»: мы вроде бы сами по себе, но в то же время вместе, рядом, заодно. Папа в очередной раз затягивается, стряхивает пепел в бронзовую пепельницу, кивает головой и подмигивает мне. Я киваю и подмигиваю в ответ. 
Наш балкон – лучший в мире: он не высоко и не низко, с него одинаково хорошо видно и прохожих внизу, и крыши соседних домов, и сквер и, как я уже говорила, самый край города, и лес за многоэтажками. Но главная причина, по которой я считаю наш балкон лучшим в мире, –  это мы. 
В сентябре у папы день рождения, а у меня уже готов подарок, купила с майской стипендии, – тяжёленькая стальная зажигалка с выгравированной на ней черепахой. Папа собирает зажигалки: у него есть именная, есть с драконом, с котом, с логотипом группы «Сплин», с московской высоткой, с казанским кремлём и ещё много других – всего штук 30 или даже больше. Зажигалки разбросаны по всей квартире, распиханы по всем ящикам и разложены по всем карманам. Они теряются, находятся, загадочным образом исчезают и так же необъяснимо появляются. Коллекция, как признаёт сам папа, находится «в весьма своеобразном, но порядке». Папа вообще своеобразный человек, за это я его и люблю. Хотя нет, люблю я его «просто так», без всяких «за это». 

2. Цветные карандаши

– Верка приехала! – кричит папа с кухни и, бросая половник в кастрюлю, тут же бежит меня встречать.
Мы не виделись неделю, но обнимает он меня словно спустя годы разлуки, буквально до хруста. Летом папа живёт на даче, я всю неделю работаю и приезжаю по выходным, обычно в субботу утром или ближе к вечеру. А тут решила приехать сюрпризом в пятницу, сразу из офиса – на вокзал и в электричку. Я люблю поезда, особенно вечерние: едешь себе и едешь, смотришь в окно, слушаешь музыку, читаешь, думаешь. Кто-то заходит с гитарой – обязательно снимаешь наушники, чтобы понять, что поют, и либо подпеваешь, кивая головой в такт, либо снова включаешь своё. Иногда бывает любопытно подслушать разговоры соседей, но чаще остаёшься в своих мыслях. 
Через час с небольшим электричка останавливается на станции. Выходишь, и, стряхивая городскую пыль, словно ныряешь в заросли травы выше тебя ростом. По пятам идут сумерки, и вот-вот застрекочут цикады. От станции до дома 12 минут, и эти 12 минут плывёшь в густом сладком воздухе. На ногах кеды, за спиной – приятная усталость от рабочей недели и рюкзак, в котором два килограмма черешни и набор английских цветных карандашей. Черешня нам двоим, а карандаши только для папы. Я купила их в «Лавке художника» в самом центре города, в его любимом магазине. Долго-долго выбирала и в итоге взяла самый большой набор, пусть рисует в своё удовольствие.   
На следующий день мы несколько часов сидим на террасе: я с книгой в руках, а папа с альбомом и новенькими карандашами. Я не позирую по-настоящему, как должна позировать профессиональная модель, а просто читаю. Папа не выверяет пропорции и перспективу, как должны выверять профессиональные художники, а просто рисует, и в итоге его карандашные наброски всегда получаются замечательными. Я, правда, не большой ценитель живописи, зато большой ценитель папы. 
– Как назовём? –  спрашивает папа, гордо разворачивая ко мне законченный рисунок. 
– Картина «Верка приехала», – предлагаю я.
– Так и запишем, – кивает довольный папа, ставя дату и подпись.

3. Чашка 

– Верка, держи, – шепчет папа, бесшумно закрывая за собой дверь и протягивая мне два огромных пакета: один с фруктами, другой с ползунками, погремушками и всякой всячиной. 
Я только уложила дочь, и у нас есть полтора-два часа, чтобы поболтать и попить чай. Папа, тщательно вымыв руки, на цыпочках заходит в спальню и замирает над кроваткой спящей Маруси, любуясь её непревзойдёнными щеками и крохотными пухлыми пальчиками. Папа улыбается Марусе, Маруся во сне улыбается в ответ. 
Она ещё не знает, что ей фантастически повезло с дедом, как и мне с отцом. Когда папа практически в одиночку растил меня, для него всё было впервые: только что появившиеся в продаже подгузники, пелёнки, которые нужно было кипятить, бутылочки и соски, бессонные ночи, колики, зубы, истерики...  Мой бедный папа прошёл такую школу молодого отца, что теперь, когда я сама стала родителем, мне сложно представить, как он вообще всё это выдержал.  
Налюбовавшись спящей Марусей, мы идём на кухню, где я ставлю перед папой новую чашку, купленную специально для него. Чашка ручной работы: большая, глубокая, глянцевая, с перламутровыми, напоминающими поверхность далёких планет, разводами, с пузырьками и микроскопическими трещинками, неровная и прекрасная в своём несовершенстве. Папа долго крутит чашку в руках, рассматривая со всех сторон, и одобрительно цокает языком. Он, как и я, любит штучные вещи: те, что от чистого сердца и на долгую память. Папа не берёт чашку домой, она остаётся жить здесь: его чашка в моей квартире. И потом, каждый раз приходя к нам, папа пьёт свой крепкий чай или разбавленный кофе только из этой чашки. Я берегу её, очень.

Эпилог

Папа не изменял себе: уже в больнице он наотрез отказался пить из казённой эмалированной кружки и потребовал свою чашку – именно ту, что подарила ему я. Утверждал, что и вода из неё вкуснее, и лекарства запивать легче. Мой милый смешной папа. Чашку, как и все остальные вещи, я забрала, но пить из неё не решаюсь – это была, есть и будет только папина чашка, я по-прежнему её берегу. 
В кармане его домашнего халата я нашла зажигалку с черепахой, которую подарила ему ещё когда была студенткой. Отнюдь не бриллиант папиной коллекции, но наша общая память. Кстати, все зажигалки я собрала и наконец-то пересчитала – 43 штуки. 
– Мам, тут ещё огрызки старых карандашей, выбрасываем? – Маруся протягивает мне потрёпанную коробку из «Лавки художника», купленную почти 20 лет назад. Любимые папины цвета давно закончились. Я смотрю на сточенные, ставшие до слёз крохотными карандашики, на стопку альбомов, на всю небольшую папину квартирку, в которой каждая вещь – о нём, о нас. 
Наугад вынимаю из середины стопки альбом в коричневой обложке, открываю на случайной странице: «Верка приехала!». Листаю дальше: «Веркин портрет», «Вера идёт в школу», «Верка на даче», «Верочка спит», «Моя Вера»…
– Марусь, ты пока разбери нижний ящик, – негромко произношу я, кивая в сторону комода, сильно-сильно сжимаю в руке «мою» папину зажигалку и впервые выхожу курить на лучший в мире балкон совсем одна.