Я уезжала всегда немного второпях.

Чемодан громыхал по плитке, цепляясь за стыки.

Не было в моей жизни стабильности. Квартиры, общежития, даже частный дом. Всегда новые магазины формата «двадцать четыре». Друзья навек, которые забывают о тебе, стоит семье переехать на новое место.

Круговорот из «здравствуйте-приятно-познакомиться-прощайте». Повторяй, пока не укачает.

Мне в целом даже нравилось.

И всё бы хорошо, если бы не одна-единственная точка на карте. Она вносила смуту в неокрепшее сознание. Пожалуй, я так и не поняла, как к ней отношусь.

Место, где жили бабушка и дедушка, было той самой осью, вокруг которой наматывалась моя жизнь. И чем старше я становилась, тем длиннее вытягивался поводок — пока его второй конец не затерялся где-то в городе на Неве.

Я поняла это не сразу.

Если посмотреть на изображение со спутника, сейчас значительную часть того места занимает парковка, вокруг которой буквой «П» изогнулся дом.

А раньше это был двор. Он знал меня с тех пор, когда я лепила куличики в песочнице и варила «суп» из песка. Родителей заставляла пробовать — то ли в благодарность, то ли в отместку.

Склоняюсь ко второму. Не все дети любят борщ и кашу.

Пыльный, солнечный двор — с раскалённой металлической горкой, на которой я в ясный день получила ожог. Там ещё рядом лужа была. Громадная — целое море. Когда мы ходили за покупками, она так и манила прыгнуть в неё и навести суету. Чтобы грязные разводы под коленками, промокшие сандалии и смешок в кулачок, пока бабушка отчитывает.

Моё оранжевое, охровое детство. И для контраста — лёгкая сталь грозового неба и закаты цвета творога с черникой.

У дома было несколько подъездов, у каждого — лавочки. Под окнами клумбы. Анютины глазки, бархатцы… Кто сажал цветы, я не задумывалась: для ребёнка цветущая клумба — это аксиома.

Я принимала за аксиому всё: вишню посреди двора, янтарную смолу с неё — тягучую, склеивающую зубы, — доску меж ветвей, которую прибили старшие ребята и которая служила нам «халабудой». Мы сидели там, свесив ноги, и играли во что-то. От взрослых тоже прятались — не без этого.

Среди тополей стоял стол— выскобленное дерево, размякшее и потемневшее от солнца, ветра и дождя. За ним соседские мужики в домино играли и очень громко разговаривали. Сейчас понимаю, что им было лет по сорок. Тогда казалось — настоящие деды, в майках, с тёмными от солнца руками и тронутыми инеем висками.

Костяшки домино стучали глухо и размеренно — и этот звук был фоном всего детства. Я его даже не замечала.

По вечерам за этим же столом тусила молодёжь.

Тогда модно было, когда нижняя часть одежды держалась на честном слове. Одна из старших девчонок зачем-то подошла и заставила меня завязать футболку на животе и приспустить пояс от шорт. «Чтоб на девушку была похожа».

Она потом разрешила скачать через ИК-порт модный рингтон, но меня позвали домой, и несчастные три мегабайта песни добыть так и не удалось.

Ещё эта самая молодёжь любила катать нас, малышню, на качелях — длинные скрипучие доски на металлических креплениях. Мы садились паровозиком человек по пять. Сзади вставал кто-то из «старшаков» и ка-а-ак начинал раскачивать!

Опоры ходили ходуном, мы визжали, а умная часть меня надеялась, что бабушка увидит и отчитает, чтобы появился легальный повод больше в таком никогда не участвова-а-а-а!..

Ах! Но, может, всё-таки немного «ох». Или и вовсе что-то нецензурное, если совсем страшно. Но тихо-тихо, чтобы не ругались.

Первый укус осы, первая игра в футбол (я на воротах, потому что боюсь бегать и разбивать коленки), поиск красивых камушков и закапывание «секретиков».

Душное, вязкое, медово-солнечное лето. Липкие ладошки, держащие сетку с павлиноглазкой. Если везло поменьше — с белёсой капустницей. Полюбовались — и отпустили доживать их бабочковый век. Короткий, короче человечьего. В масштабах Вселенной — ненамного.

— А Настя выйдет?

По-над домом, где залили бетоном дорожку, мы рассматривали кошачьи следы. Ещё раньше следов там не было, зато была маленькая я, отобравшая у старшего двоюродного брата самосвал на веревочке. Жёлтый кузов, красная кабина — или синяя? — и колёса, громыхающие по дорожке. Весело-весело. В такт мыслям.

Повыше — решётки окон. Одно из них — наше, солнечное, — мне снилось много лет спустя. С дорожкой света и пляшущими пылинками. За ними мы с дедом щётками чистили ковровые дорожки.

Запах канифоли в той комнате стоял всегда, сколько ни проветривай. Дед постоянно что-то паял — и меня немного учил. А всякие запчасти складывал в коробочку из-под йогурта.

Вообще он любил оживлять механизмы. Особенно часы — их всегда было много в доме. Поэтому дед ассоциировался у меня с замершими часами.

Ещё дед собак любил подкармливать. У него аллергия была, и всё равно почесать пузо старому Казбеку или кудрявой чёрной Жульке — святое дело.

А — вспомнила! — рядом с домом же ещё стоял маленький магазинчик. Это сейчас он «минимаркет». Раньше был просто ларёк. Жвачки «Турбо», газировка в стекле, семечки в бумажных кульках. Пломбир в фольге и съедобные браслеты, у которых была горькая-горькая верёвочка.

Мимо того ларька мы гоняли на огород. Со старыми запылёнными бутылками и канистрами воды — южный город, земле нужно много пить, иначе вырастут горькие огурцы — годны лишь под засолку. А свежими хрустеть тоже хотелось.

Сейчас на месте огородов — современный жилой комплекс. Но это ничего. Огурцы ведь можно и в «минимаркете» купить, да и вообще, кто там будет спину гнуть?

Не мои старики. Их время прошло.

Интересно, а как быстро оно прошло? Я всё ещё могла бы спросить у бабушки, но она вряд ли ответит. Она никогда не отвечала. Да и бестактно. И страшно. Вдруг я узнаю, что ответ — «слишком»? Что делать с этим?

Я помню ещё: бабушка на огороде собирала колорадского жука. Страшненькие насекомыши, но нарядные. Пузатенькие колорадцы — в полосатых брюках с подтяжками на круглое тельце. Дед поливал тем временем кабачки и тыквы, а я любовалась зонтиками укропа. Мне почему-то казалось ужасно нелогичным, что они называются именно так. Детский мозг был уверен, что их настоящее имя — «ливрейки». Но доказать это было так же сложно, как и то, что бывают рукава-«клёцки».

Глупые взрослые.

Чем старше я, тем больше понимаю, что это так. Всё чаще вместо действительно важных вещей — ипотеки, коммуналки и «о боже-боже, я забыла купить соду» (неужели она может кончиться? — ещё как, оказывается) в мыслях свербит назойливое… что-то. Вот я возьму и сложу пространство-время, как тетрадный листик, пополам — и окажусь там, в своём «когда-то».

И правда, глупо. Не всякий знает концепцию пространства-времени — и я тоже не знаю, на самом деле. Просто образ нравится…

В детстве кормили так, что из ушей лезло. Выкатываешься из подъезда лоснящимся колобком в пыльное марево и ждёшь, пока выйдет кто-то из дворовых друзей. Иногда часами бродишь в одиночестве: никто не выходил, а если дашь слабину и зайдёшь воды попить, потом обратно не выпустят. А ведь в любой момент может начаться настоящее веселье!

Жизнь растекалась патокой, время плавилось, как на картине Дали. Год за годом. Лето за летом. Такие одинаковые.

И дом, и двор — не менялись. Ну, подумаешь, столешницу деревянную сняли, чтобы «деды» не могли больше в домино играть. Опоры-то остались! Если приловчиться, на них можно было даже присесть ненадолго. Следы на ногах красные чесались потом.

Старшие ребята всё реже выходили из дома. Мы ещё оставались. Красили куклам волосы гуашью, играли в «Садовника».

— Ой!

— Что с тобой?

— Влюблена.

Вместо фантов отдавали шлёпанцы. С возвратом — это даже не обсуждалось, иначе бабушка наругает.

Годы вдруг пошли, побежали, полетели. Я их подбадривала, рвалась туда, в своё прекрасное, блин, далёко. Где больше свободы и можно не спать по ночам, а при зарплате в двадцать тысяч получается накопить двести сорок за год. Нехитрая-хитрая математика.

Часть нашей компашки выросла слишком быстро. Завязывали футболки на животе, сооружали на голове начёсы, учились не обгрызать лак с ногтей. Бабушкам такие не нравились. Ну, это они так говорили. На самом деле наоборот — ведь зачем иначе обсуждать подростковые бунты каждый божий день?

Или это то самое, глупое, взрослое? Не нравится — и именно поэтому надо до дыр затереть, обмусолить со всех сторон, чтобы это всё потеряло хоть малейший смысл и стало чуточку легче?

Я давно не маленькая, но всё ещё не понимаю. Наверное, надо достичь определённого возраста, чтобы меня догнал эффект бабушки и я обрела Знание.

Взросление. И вот уже я приезжаю только по делам. Иногда заворачиваю в тот двор, отстранённо удивляюсь изменениям. Лавочки выкопаны. Карусель снесена. Турник перекрашен. Всё какое-то новое, более надёжное и яркое.

Я всё ещё не думаю об этом долго. Просто: ну надо же. А раньше я там жила.

Кто-то отключил сепию. Теперь двор серо-зелёный. Больше серый.

А потом уже и подъезд не подъезд — парадная. Мягкое «г» отвердело, «оканье» сгладилось. Только говор остался тягучий, по-южному ленивый. По мнению питерских друзей, конечно. Приезжаю «на юга», а мне: не тараторь! Амбивалентная амбивалентность…

И всё некогда, некогда. И уезжаешь всегда немного второпях.

— Ого, как ты загорела! Повезло родиться на юге!

— Да что там… жарко, море мелкое…

Я всегда говорю пренебрежительное «чё» вместо «что» и многозначительно закатываю глаза. Дольше объяснять. Проще так.

Потому что мне лучше там, где я сейчас. А прошлое… нет его, прошлого.

И времени тоже нет. Мой маленький пыльный дворик погиб вместе с огородом и ларьком, воскрес в новом облике, делает чьё-то чужое детство оранжевым и серо-стальным, с запахом грозы и морской соли.

Примерно половину дворика теперь занимает парковка. Людей много, им надо.

Много, да не тех. А самых нужных — всё меньше.

Дед, скажи, в тот день, когда я узнала, — это ты птичкой прилетел ко мне на окно? За тысячи километров от родного дома.

Я бежала сломя голову, мчалась вперёд паровоза, летела на всех парусах. Что ещё обычно говорят?

Ах, да. Гнала во весь опор.

А потом

время

меня

обогнало…