Город распадался на сотни незнакомых улиц, домов, поворотов, памятников, тропинок, деревьев, запахов, звуков. Люди говорили быстро и непонятно, с четким «д» и раскатистым «р», «с» звенел, «т» стучал, все вместе сливалось в гул, гудение, гвалт, галдёж. Трамваи не гудели, машины не сигналили – тихо-тихо, по рельсам, по асфальту, по гравию, иногда только раздавалось «шшш». Надписи не складывались в слова, буквы цеплялись друг за друга в неправильном порядке.

Автомат по продаже билетов отказался перейти на английский и завис. Люди на остановке разводили руками, бросались звуками, улыбались небрежно. Навигатор в гугле заставлял сворачивать не туда. Жители почему-то предпочитали есть хлеб вместо ужина, не знали, что такое творог и сметана, и постоянно пропадали неизвестно где по воскресеньям. По выходным город выпирал сильнее, разбухал, выходил из берегов и становился ещё больше собой, будто вбирал людей в себя, слизывал извилистым языком улиц, потом выплёвывал, и все делали вид, что всё в порядке.

Лера гуляла по кварталу, чтобы собрать мозаику. Вслушивалась в звуки, чтобы построить слова. Садилась в трамвай без билета, чтобы встретить контролера.

В мозаике не хватало деталей. Слова слепливались неправильно. Контролеры обходили стороной. Загадочный город жил и дышал по своим правилам и никому не хотел подчиняться. Ей казалось, город не принимал её, отторгал, указывал на двери с надписью «выход», метро путало и выводило не туда. Лера жила по правилам. Правила не работали.

Без проблем она добиралась только до Александрплатц, даже когда ей было туда не нужно. Поезда застревали, ломались, опаздывали, неожиданно и невероятно меняли маршрут, и вот она снова стояла на оживлённой площади, пахнущей люксовыми духами, бомжами и Макдональдсом.

Город не принимал её, и Лера решила дружить. Как подружиться с городом?

На музейном острове куаркод никак не читался, пришлось ждать, пока билет проверят, потом толкаться в набежавшей толпе туристов. Экскурсию по центру перенесли из-за отвратительного прогноза погоды, а в новую дату Лера не могла и попросила вернуть деньги. В парке возле Бранденбургских ворот подрались подростки, и отдыхать там после уже не хотелось. Экскурсовод в Рейхстаге едва не ушла без неё, потому что Лера застряла на проверке: одноцентовая монетка провалилась в подкладку толстовки и звенела. Автобус по пути в Темпельхоф сломался, пришлось пройтись пешком и ждать пересадки, и новые ботинки страшно натёрли ноги. Лера опоздала на концерт, потому что мужчина в трамвае вызвал полицию, увидев у другого пассажира нож. На линии U8 ей постоянно встречался знаменитый мужик без штанов.

Город не сдавался. Шумел, говорил на десятках разных языков, фыркал и подсовывал подлянки.

Утром из-за туч выглянуло солнце, и Лера решила быть спонтанной — погулять самостоятельно. Вышла на незнакомой станции метро и пошла вперед. Кругом высились многоэтажки, похожие на привычные панельные дома, только аккуратнее и чище, чем в Сибири. Может быть, ключик прятался где-то тут, в знакомом, почти таком же и чужом.

Начал накрапывать дождь, но Лера была готова. Выходя из дома, она взяла с собой зонтик, термос с чаем, запасные носки, шоколадку и недельный запас оптимизма. Пришлось постараться и накопить.

Капли стучали по зонту, красили город в серый. Лера упрямо шла вперед, закутавшись в шарф. Похолодало.

Дома было холоднее — она помнила. Помнила улицы, то пыльные, то затопленные лужами, то утрамбованные снегом. Помнила ряды одинаковых панелек, выстроенные в микрорайоны. Помнила запах подъезда, маминых духов и Тимкиных — кошачьих — лапок. Лера не любила родной город, но город, казалось, любил её. Не отпускал, врос своими улицами, проспектами и тупиками куда-то в межреберье. Он был понятным: медленным, ленивым, тусклым, но знакомым каждым своим поворотом, и вдохом, и выдохом.

Дождь усилился. Джинсы промокли насквозь. Мимо, громко хохоча, пробежали двое мальчишек, скрылись под козырьком подъезда. Лера посильнее натянула капюшон и покрепче взялась за зонт. Порывом ветра выбило спицы, но Лера смогла приладить обратно. С выбившейся из-под капюшона пряди капала вода.

Нет, она не скучала. Закончила учебу и уехала в Москву, примирилась-прижилась, нашла работу, нашла друзей, нашла парня. Верила, если всё делать правильно, то всё будет хорошо… Рассталась с парнем, перешла на другую работу, разошлась с одними подругами и разъехалась — с другими. Снова уехала. Писала про невзаимность Лизе в Белград и Кате в Лиссабон. Лиза советовала полюбить себя, а Катя — мужчину.

Город продолжал поливать её дождем. Вода стояла стеной, хлюпала в ботинках, пробиралась в тело мелкой дрожью. Лера прошла ещё немного, остановилась и опустила бесполезный зонт.

Александрплатц. Конечно, куда ещё она могла прийти. В Сибири не было Александрплатц, здесь — все дороги вели сюда.

Лера шагнула под мост. Возле старой грязной палатки сидел бородатый бомж, укутавшись в одеяла. Лера подумала пару секунд, а потом решительно уселась на картонку рядом. Подышала уже знакомым запахом. Вытащила из рюкзака шоколадку и термос, сделала пару глотков. Нёбо и язык обожгло, в животе растеклось тепло. Лера довольно вздохнула, покосилась на бомжа и протянула ему шоколадку. Тот среагировал, хоть и не сразу, взял шоколадку в руки, сломал пополам, вернул половину. Вытащил из горы тряпок бутылку пива и принялся за еду. Совсем рядом просигналил трамвай, шумно запищал по рельсам и скрылся в пелене дождя. Лера и бомж молча ели шоколадку.

Очень давно мама сказала Лере, что мир справедлив и логичен, и те, кто все делают правильно, получают хорошее, а кто неправильно — плохое. Если человек оказался на улице, то он сам виноват. Надо было стараться. Как мама. Мама старалась, тридцать лет работала на одной работе и умерла от рака, когда ей исполнилось пятьдесят. Мама не хотела менять работу, врача и терапию. Это уже потом Лера поняла, что мама боялась.

Сидя тут, на грязной вонючей картонке промокшая Лера подумала, что многое делала правильно, а всё-таки оказалась под мостом.

Бомж вздрогнул, когда она внезапно расхохоталась. Что-то сказал, Лера не разобрала, что. Он махал руками, показывал на Леру, на картонку и на свои тряпки и покрывала. На покрывале со стороны Леры росло мокрое пятно.

Лера плохо понимала немецкий, говорила ещё хуже, но всё же извинилась за то, что намочила чужие вещи. Понадеялась, что шоколадка его немного утешила.

— Данке, — сказала Лера. — Кажется, это был лучший вечер за долгое время.

— Danke schön, — ответил бомж.

Лера проснулась рано. Встала, умылась и высунулась в широко раскрытое окно. На улице было солнечно и тепло, пели птицы, издалека доносился колокольный звон. От булочной напротив приятно потянуло ароматом свежего хлеба. В садике под окном наконец расцвели магнолии. Город смеялся и наливался весной. Лера вдохнула глубоко-глубоко и крикнула изо всех сил:

— Привет, Берлин!

Знаете, — напишет она Лизе и Кате, — чтобы полюбить город, надо в нём промокнуть. И разделить с бомжом шоколадку.

Обязательно — на Александрплатц.