Я помню девочку, мне было одиннадцать, ей, видимо, немного меньше. Точнее, саму девочку я и не видела, но навсегда запомнилось, как удивлялись между собой родители — у девочки такая тонкая талия. Я выглянула, прошла десяток шагов — где девочка? — Ушла, наверное, или за столбом стоит. — Вы ж про меня всегда говорите, что я тощая! — А у нее просто очень тонкая талия, мы никогда такой не видели.

Я до сих пор ловлю себя на том, что, замечая за столбом человека, пытаюсь высмотреть в нем ту девочку, у которой талия тоньше моей, представляя ее в зависимости от теперешних трендов то в простом детском сарафане, то в топике на тонких лямках. И эта так и не увиденная мной девочка ассоциируется у меня с июльской степью.

Тогда мы с родителями впервые для всех оказались в доме отдыха за Волгой. Связанное со приездом и размещением напряжение рассеялось и можно было впитывать окружающий мир. В этом мире вспархивали удоды и стучали хвостами об асфальт трясогузки, сверху кружили коршуны и орлы, а медные на закате стволы сосен отражали эхо от разухабистого ежевечернего «Ой, напрасно, тетя, вы лекарство пьете» над дискотечной площадкой.

В детстве я недоумевала, почему я родилась и живу в этом странном месте, в этом Капатобе — прочтите латиницей название «Саратов», городе, который к тому же и постоянно путают с соседней Самарой. Почему вокруг не леса, не тайга, что, мне казалось, звучит весомо и серьезно, а эта один на один с солнцем, больше неприютная, чем безмятежная, равнина?

Однако, степь меня завораживала. И сейчас, когда я просыпаюсь утром в «девятке» в Ртищево от того, что поезд тронулся, перецепленный с тепловоза на электровоз, меня всякий раз восхищает это высокое, не ограниченное лесами небо.

«Степь широкая, встань перед взорами

И не надо отрады другой»

В юности я часто переслушивала с грампластинки эту малоизвестную песню и мечтала попасть на цветение тюльпанов в степи. Не попала до сих пор.

«Господи, какое же счастье — лето», — довольно говорит женщина с толстыми пальцами женщине с тонкими. «Как надоела эта жара», — подтверждает, возражая по форме, вторая. Обе обмахиваются газетами, рядом ведерки, повязанные тряпками, — ягоды. Голубая панамка неба не сменяется второй месяц. Июль — макушка лета, яркость дня и жара выкручены на максимум, рабочая атмосфера — на минимум, население ходит в пижамах и трусах, ночи не приносят прохлады.

Душистый и плотный, воздух стоит над степью. Кажется, его можно резать, так часто говорят, но мы лишь протискиваемся сквозь него, раздвигаем его как кусты дикой смородины, выпутываемся из него как из похрустывающего под сандалиями чабреца, замедляемся как во сне. В небе и в траве свистят и щелкают, жужжат и звенят. Продираешься, выныриваешь из зарослей шалфея или кермека, собираешь репьи на подол, задеваешь лодыжкой чертополох. Прыскают из-под ног то ящерка, то мышка, елозит брюхом, уползая, уж или гадючка. Блестящий жук на обочине то ли умер, то ли просто замер до прохлады. Ковыль и тамариск выглядят ручным кружевом, лимонного цвета полевые собачки — узелковой вышивкой на травяной канве.

У моих родственников на Увеке, в поселке на окраине Саратова, весь палисадник занимает тамариск, его посадили еще в мамином детстве, семьдесят лет назад. Тамариск пахнет весной и пылью, в него хочется закутаться и остаться жить в пушистом облаке его цвета, но проберешься вовнутрь и становится неуютно — по веткам бегают муравьи, перебегают на шею. Этот тамариск, а еще ковыль над поселком и пахнущий нефтью Увекский «ковш», в котором мы купались, — это был другой мир, отличный от нашего привычного городского. Таинственности добавляли древние глиняные черепки, которые то одни, то другие соседи находили в земле, начиная копать огород или строить на новом месте, и стершиеся, почти не различимые для не знатоков монетки Золотой орды, которые и до сих пор, хоть и реже, вылезают на склонах после особенно сильных дождей. Двоюродный брат был знатоком, он то и дело поднимал с земли и показывал нам невнятные камешки, в которых узнавались стершиеся или расплавленные пожарами монетки древней цивилизации.

Если долго смотреть вдаль, не мигая, легко представить, как где-то на горизонте проносятся древние смуглые всадники с топотом и звоном доспехов. Впрочем, и солнечный удар вызывает видения, а моя реальность в те годы чаще была скучна.

В старших классах летом нас от школы отправляли на несколько недель в совхоз имени Карла Маркса пропалывать лук. Недалеко от домиков, где мы жили, был арык с сильным течением. Понимая, что рано или поздно школьники в него полезут, физрук и «классная» натягивали поперек толстую веревку и, организовав купание, по очереди дежурили по пояс в воде, одергивали прыгавших с разбега со бетонного склона ребят и подхватывали девушек, норовивших пронестись под веревкой. Я успевала схватиться, но пронестись дальше хотелось — лежать на спине, отдавшись течению, пока не окажешься где-нибудь в жизни более интересной, чем тут, где с семи утра полдня топчешься по междурядьям, потом отдраиваешь пальцы от въевшейся земли, маешься от шумного соседства и безнадежно ищешь интерес в том, что предлагали учителя.

Но поговорив о луке, можно перейти и к соли.

Мне вспоминается сентябрьский Эльтон с его соленым воздухом и соленой же на вкус толстенькой, почти фиолетовой травой. Мы приехали с друзьями, попав на похолодание с дождем и ветром, разложили в овражке костер и без перерыва сутки кипятили чай под варган и разговоры. Кроме нашего костра не виднелось ни огонька, двадцать лет назад Эльтон не был туристическим местом. Степь казалась дикой, вечной, глубокой, и, если долго слушать ветер и представлять, как он бесом кружится над ней, то начинало хотеться остаться здесь навсегда и, оставив разум, стать частью степи. После огня перед глазами по темноте отпечатывались и таяли неясные фигуры, спину покалывало предчувствие, что кто-то древний и опасный вынырнет из темноты и вовлечет в череду событий, которые потом будет невозможно повернуть вспять. Но предвосхищение жути развеивалось без труда: достаточно было представить, как сидят семеро в точке земного шара такой-то широты и долготы (к слову, сорок девятой и сорок шестой, я проверяла), приехав на выходные сменить картинку, в понедельник им в офис, бензина достаточно и даже можно поймать хиленькую волну «Европы-плюс» или включить Оливера Шанти, под него мы обычно занимались йогой.

Одно из моих ранних воспоминаний и тоже связанное с окружающим миром — два больших куска гранита — серый повыше и пониже белый, вросшие друг в друга, а рядом вязовый кустик ниже колен и я держу ногу поверх него, он щекотный. Мы с братом, я старше — на сером, он младше — на белом, сидим и молчим. Я смотрю на закат и думаю, что хорошо так сидеть и смотреть на закат и хорошо бы так и дальше много лет сидеть и смотреть. Но последующие годы я гляжу на эти камни, недоумевая, как мы вдвоем могли на них усесться. Я смотрю на кустик — вот он мне по плечи, как я могла положить на него ногу? А потом я приезжаю к родителям и гранит врос в землю, а вяз вымахал до второго этажа. А теперь дом аварийный, скоро снесут и близко лучше не подходить ни к дому, ни к вязу — испорченные поджогами окна и строительный мусор по всему периметру дома. Может, мне приснились те закаты?

У забора недалеко от дома рассыхалась перевернутая лодка с дырой в корме. Через дыру в нее лазали прятаться, играть в моряков и в партизанов, на ней сидели и болтали, назначали встречи. Внутри, у самого носа, как всегда в укромных местах, пахло понятно чем. Когда-то лодка была голубой, сейчас же ободранной и, конечно, мы тоже колупали краску, забивая небесно-голубую ее пленку себе под ногти.

А сам забор был вокруг дока. Не речного, до Волги далеко, доком сокращался дерево-отделочный комбинат. Это был простор для пацанов и некоторых девчонок вроде меня и кошмар для наших родителей. Дыры в заборе даже не заколачивали — без толку. За забором и сразу вдоль него шла дорога — такая крапивинская, с асфальтом, в щелях которого росли подорожник, мятлик, на котором всегда гадали, петушок или курочка, и спорыш ковром. А дальше — моя склонная к ботанике душа парила над всем этим разнотравьем: и чудеснейший, с тонким ароматом мышиный горошек, и медвяный белый и желтый донник с сурепкой, и тихие, западающие в сердце звездочки цикория, и клевер, и желтые нити повилики, и розовые полевые вьюнки, и сорняк, про который я только недавно узнала, что это щирица — амарант. И пырей, который тебя хватает за ноги, и страшный чертополох, и липучка репейник, из которого мы лепили корзинки и куколок, и лебеда. Крапива, вечно пыльная амброзия, зонтики сныти, щетинник с пушистыми, похожими на гусениц колосьями, аптечная ромашка, крохотные розовые полевые гвоздички, мягкая марь, всегда годившаяся на подстилку для сидения, пастушья сумка, полезная череда и опасный из-за желтого сока чистотел — им рисовали «татуировки», которые высыхали и становились рыже-коричневыми. В сырых местах даже встречался эхиноцистис, который пожилые почему-то звали дураком или бешеным огурцом, хотя это оказался и не он.

Я собирала гербарии и букеты, гербарии прятала среди тетрадей, а букеты я принести домой не могла, сразу бы спросили, откуда, договаривались же, что нельзя туда ходить, док был под запретом. Однажды после каких-то приключений мне на две недели запретили выходить из дома, другой раз я сама отсиживалась несколько дней после того, как выбила камнем окно у домика сторожа. Окно не было целью, мы соревновались в дальности броска и я еще не знала, что могу кидать так далеко. Словом, док для меня был волшебным лугом, природой, к которой всегда хотелось выбраться из города.

Прошлым летом мы с подругой колесили по Энгельсскому району на ее машине, присматривали ей то ли дом в деревне, то ли участок. За несколько дней я предвкушала эту поездку: новые пейзажи, запахи деревни и азарт от незнакомых мест, но в ту субботу «Вагнер» пошел на Москву, в дороге я не отрывалась от телефона в дороге и даже на рассохшихся мостках над тенистой речкой Березовкой мое созерцание перебивалось тревогой от новостей.

С подругой мы проехали Генеральское — само это название звучит неторопливо и просторно. Теперь село выглядит современно, а в детстве, когда мы с родителями, прогуливаясь, дошли до него из того самого дома отдыха, оно было другим. Я тогда впервые оказалась в настоящей деревне. Стоял зной, хотелось пить, мы сбили ноги, а навстречу нам вышел мальчик лет семи и застенчиво поздоровался. Родители поздоровались в ответ и, когда мальчик скрылся, принялись объяснять, что в деревнях все со всеми здороваются. Мы с братом начали накидывать варианты, стал бы мальчик здороваться, если бы мы шли не вместе, а проходили поодиночке по очереди, и что, если бы нас было не четверо, а двадцать. Впрочем, стоял зной, хотелось пить, мы сбили ноги, поэтому треп быстро иссяк.

Село и тогда поразило меня. Мальчик на дороге, мы, дома, яблони и вишни, — все было низким и прижатым к земле, а основной объем пространства занимал воздух. Была в том основательность, даже первобытность, но чувствовалась и безнадежность. Я обернулась, на улице не было ни души, в огородах невидимо погромыхивали ведрами, но казалось, что мы на виду у всех, что зашли на чужую территорию и лучше нам приглушить голоса и не вертеть головами.

Вот так ходишь по миру, а в мыслях проносится то девочка с очень тонкой талией, то мальчик из деревни — надолго ли встреченные нами незнакомцы удерживают воспоминания о нас? Может, и я для кого-то попала в такое же кольцо воспоминаний, что всплывают в памяти, будоража вопросом, помню ли я то наше пересечение в пространстве и во времени. Мне жутковато думать о событиях, о которых до конца не поймешь: о людях, после которых остались письма, чье содержание можно лишь куце достраивать до ясной картины, но никогда не узнать наверняка, о пропавших или внезапно погибших людях — о чем они думали перед тем, как произошло непоправимое, что планировали, кому что не успели сказать? Жутковато соприкасаться с невозвратностью и неповторимостью происходящего. С непознаваемостью другого. С одиночеством собственного восприятия, даже если разделяешь с кем-то события, мысли и чувства. Но как будто эта же непознаваемость другого и укрепляет нас в мире, дает и чувство связности, и уважение к чужому опыту.

Скоро новое лето: жара, сарафаны, пыльные столбы. Снова я буду ловить себя на том, что высматриваю за ними девочку с очень тонкой талией, снова буду радоваться цветкам цикория и запаху нагревшегося асфальта. Снова буду сожалеть, что не попала в степь на цветение тюльпанов, и договариваться с собой, что в следующем-то году обязательно-непременно.