Она заняла место у окна, расправила широкий плащ цвета молодой листвы, размотала черный шарф, сложила руки на коленях, прижала лоб к стеклу. Рядом никто не сел, и это было здорово – она не любила никого рядом. До поры до времени, конечно.

Автобус вздохнул всей тушей, будто бы вздрогнув, проснулся, с шипением прикрыл двери и тронулся. Скоро за окном она увидела горы с совершенно новой стороны: не резко очерченные черным карандашом на голубой обложке неба, а вальяжно разлегшиеся серыми китами на рыжеватой, подсыхающей после первого майского ливня земле, покрытой остьями прошлогодней травы. Автобус шел вперед, а горы все отодвигались за ее спину, прощально отражались в проталинах на вскрывшихся озерах, таяли. Вскоре справа и слева от дороги показались обширные болотца, кирпичная вода которых иногда подбиралась к самому шоссе, и ей становилось немножко страшно – вдруг автобус перескочит за обочину и зацепит эту воду, а из нее протянутся тонкие черные руки и потащат в глубину, не позволят вдохнуть?

Она вздрогнула, потерла глаза, зевнула, прикрыв рот ладошкой. Черные тонкие руки изогнутых мелких берез качал ветер, налетевший из тундры. Автобус переваливался с боку на бок, его стекла издавали легкий звон – ветер тоже хотел внутрь, хотел побыть пассажиром.

Вскоре тундра сменилась сопками и сопочками. Языков лежалого снега становилось все больше, и она подумала: зря надела плащ. Но демисезонная куртка была отделана мехом, а это казалось глупым – надевать мех в мае даже в Заполярье. К тому же он придет загорелым, обветренным на солнце. А она – в мехах. Нет, глупо!

Автобус въехал в скальное ущелье, гранитные сколы его были испещрены надписями. «Миха, Пермь, 86», «ДМБ Калуга», «…был Костя» на самой неимоверной высоте. Она поморщилась, отвернулась. Как все эти Кости и Михи не понимают, что Север пачкать нельзя? Ей, рожденной здесь, ни разу не приходило в голову поцарапать камень, содрать с него подушечку мха, оборвать дрожащую на ветру рыжую купальницу или очнувшуюся к середине июля городскую сирень. Даже грибы она давно не срезала, опасаясь сгноить грибницу, – аккуратно выкручивала, шепотом извиняясь, дула на лунку в земле, как на рану.

Тем временем гранитные сколы сменились унылой серостью панелек. Автобус свернул на Шабалина, на Капитана Копытова, вырвался на Кольский проспект. Здесь она в очередной раз поразилась странной застройке этого ершистого приморского города, выросшего внезапно как станция на самом кончике железнодорожной ветки, упиравшейся в никуда. В тупик, за которым ворсистый ковер тундры сползал в море-океан, за которым маячил лишь призрачный Северный Полюс.

Она ненавидела тупики, и понимала, что жить здесь не согласится ни за что. Как бы он ни упрашивал. Ей нужно было ощущать, что и по правую руку, и по левую есть дорога. Есть выход. Ей было страшно если без выхода.

А городской ландшафт все издевался над человеком разумным. Справа нарастал районом типовым, хрущевским, безликим. Слева, у нависающих над проспектом сопок, не сдавались «деревяшки», сердито сверкая оконцами, сдирая с себя цветные рекламные плакаты – «МММ», «Русский дом «Селенга»... Затем город обманывал приезжего внезапным густым лесом между двумя обжитыми районами, словно бы намекая – а вот и все, кончился я! Но если посмотреть направо, то под шоссе в низинку уходил знаменитый на всю страну самый в ней длинный дом, сложенный как оригами, изломами. На одной из его стен виднелось гигантское синее мурманское солнце, ледокол и надпись «Арктика-77». А потом слева начинали ползти вверх девятиэтажки, заслоняя горизонт, а справа город расстилался долиной Уюта. Какой тут может быть уют, каждый раз думала она, поеживаясь и вспоминая сколько в этой долине замерзло людей. Да, прямо в центре города.

Впрочем, к центру они только приближались. Автобус вильнул на проспект Ленина и смирился с неизбежными пробками. Зато вволю можно было рассмотреть дома старые, довоенные, с лепниной, и даже те, с балконами, капитанские. Говорили, их должны были соединить общей аркой над проездом, и капитаны в белых кителях приветствовали бы проходящие внизу демонстрации. Не случилось. Да и капитаны теперь, наверное, жили где-нибудь за городом. А то и вовсе в Москве, прилетая сюда лишь на рейсы. Она присмотрелась к балкончикам капитанского дома и обнаружила на одном из них человека в трусах. Он курил, положив босые ноги на перила, жмурился, обернувшись к солнцу. Под балкончиком по тротуару шли люди, подняв повыше воротники плащей и пальто, надвинув на уши кепки. Ветер хватал их за рукава.

Она вышла на Пяти углах, бросив взгляд налево, на шпиль зеленого вокзала с круглым куполом и на монументальную «Арктику», где ей пришлось однажды ночевать, еще школьницей, на гастролях с танцевальным кружком. Они с девчонками тогда собрали все подушки и заложили ими окна, спасаясь от ледяного ветра из щелей рассохшихся рам. Теперь рамы, кажется, меняли.

Она свернула направо и не спеша побрела по улице Воровского, аккуратно засаженной рябинами, оставила позади игрушечный Дворец культуры, напоминавшей ей, отчего-то, мечеть, приостановилась, как обычно, у проулка, ведущего к стадиону. Здесь днем и ночью работал огромный прожектор, освещал мертвенным голубым светом совершенно пустую арену. Кто-то однажды, наверное, встал, потянулся, вышел из каморки с рычагами, и, одернув робу, ушел вдаль. В море или в тундру. А прожектор остался гореть, соперничая со светом полярного дня. Кто кого?

Перед ней теперь возвышалась огромная лестница, ведущая к улице Капитана Буркова. Здешние фонари не зажгут теперь уже до середины августа. Сейчас на каждом втором горделиво сидел баклан, помахивая черным кончиком хвоста, красуясь, как истинный хозяин этого города. Кусты шиповника под фонарями стояли голые, сиротливые. Их, как и плащи прохожих, без устали трепал ветер.

Она поднялась, на последней ступеньке застыла, обернувшись. Вдалеке, над крышами старых домов, склоняли худые шеи портовые краны. Там лежал залив. И ее путь лежал к воде.

Она дошла до шумной улицы Карла Маркса с ее торговыми палатками, села в троллейбус и отправилась в путешествие по Челюскинцев, оставив позади намокшую арену центрального стадиона и знаменитое кафе «Юность», сохранившее со времен стиляг в болонье, пожалуй, лишь шрифт вывески. Вокруг нее вставали двух- и трехэтажные дома, с виду даже нежилые, потертые и побитые снегом и ветрами, но еще крепкие, еще несломленные, и ей казалось, что она не в Мурманске, а в Одессе, в которой никогда не бывала, и что из подворотни вот-вот вышмыгнет седая тетка в фартуке, и задиристо крикнет вслед троллейбусу: «Ой шоб ви так ехали, как ви платили!»

И снова вверх, снова в сопку шел ее маршрут. Входили и выходили озябшие серые люди, никто не улыбался. В троллейбусе стояла законная мурманская тишина. Даже кондуктор объявлял остановки вполголоса. Люди к концу семимесячной зимы почти истаивали, блекли, их руки и голоса теряли силу. Люди не то чтобы спали на ходу, но будто смотрели куда-то внутрь самих себя, крепко задумавшись. Будто бы оценивали силы – хватит ли их еще на один год в Арктике? И особенно печальными делало эти лица уже совершенно незаходящее в мае солнце, настойчивое, наглое, не падающее за горизонт, перекатывающееся всю ночь с края на край города, переползающее ленивым котом с крыши на крышу. Только в середине августа на густую зелень городских рябин и шиповников сойдут первые сумерки, и наутро после ночного холодного дождя по зелени разойдутся пунктиром желтые линии, оранжевые пятна. Лето кончится в одну ночь.

Но пока стоял стылый май, а ее ждал тяжелый разговор, которого она не хотела.

Улица Героев-Североморцев привела ее, наконец, к воде. Она вышла из троллейбуса, перешла дорогу и оказалась у кромки Семеновского озера. Вдохнула аромат прелой земли, стылой воды, отдающей легонько мамиными духами, засунула нос поглубже в шарф, а руки - в карманы, и пошла вдоль озера, вдоль его сероватого, неподвижного лица, запрокинутого к небу того же, что и вода, стального оттенка.

Сегодня он пришел из рейса.

Никаким моряком он быть не собирался. Мечтал стать вертолетчиком и уехать в сызранские степи, чтобы носиться над ними мухой и получать звездочки на погоны. Но родители сопротивлялись. А еще была она.

…Тогда тоже был май – совсем другой, возмутительно ранний. Теплый ветер ласково трогал ее лицо большими руками, когда она мчалась ему навстречу. Она так скучала по теплу, она хотела, чтобы ноги ее скорей загорели, а волосы вставали дыбом от ветра.

В тот день она с семи утра носилась по окрестностям на велосипеде. Горы стояли белые, но уже пробивалась мать-и-мачеха в ложбинах вдоль дорог. Она хотела кричать и петь, когда велосипед разгонялся.

Потом она устала и зашла в школу напиться. Уселась на лавку в фойе, жадно дышала, жадно пила.

Мимо нее шел восьмиклассник, едва знакомый в лицо. Он посмотрел на нее, улыбнулся и остановился. Она никогда не улыбалась мальчикам, а тут захотелось.

-  Ты что тут ходишь один? - спросила она.

- Иду к директору забирать документы. Мы переезжаем в Мурманск.

- Жаль, лучшие люди школы переезжают! – сказала она и поразилась своей дерзости.

Он покраснел. Она тоже.

А спустя три года он приехал к ней на выпускной и сообщил, что в Сызрань после школы не поедет. Что родителям он нужен рядом, они уже слишком старые, а он слишком у них поздний. Но главное – она. Она!

И вот прошло еще три года. И еще три. Теперь она работала корректором в типографии, а он ходил на траулере, и каждый раз его поход был все длиннее. Он говорил, что деньги с неба не падают и из моря не всплывают. Что им нужен свой угол. Да и родители нервничали, не понимая: женат он?  Холост? А она?

Она добрела до улицы Аскольдовцев, нашла угловой сталинский дом с чахоточным палисадником, поднялась на второй этаж, позвонила. За дверью было тихо. Она позвонила еще раз, и еще. Тишина.

Она вышла из подъезда, дошла до парка и опустилась на лавчонку, неожиданно удобную. Впереди, над заливом, плавал в небе неспешно белесый туман, оседал на крутые плечи Алёши. Бетонный Алёша, отбросив на спину капюшон плащ-палатки, сурово смотрел на Запад. Его каска упиралась в полярное солнце, которое послушно вставало нимбом над головою защитника Заполярья.

Она поежилась. Расправила, растянула шерстяной шарф, попыталась закутаться в него. Потом вроде бы задремала, прижав к боку сумочку. «Алёша смотрит на Запад. Алёша ушел на Запад. Ловит у Шпицбергена треску в промокшей плащ-палатке, хоть бы капюшон натянул. Потом отправится в Тромсё, а потом… Где ты, Алеша?»

- Алёша знает, что ты здесь?

Она вздрогнула. Открыла глаза. У лавочки стоял седой невысокий мужчина. Полноватый, с неожиданным для его возраста бесстрастным, даже холодным взглядом синих глаз.

- Алёша знает, что ты приехала? Ты ему говорила, что собираешься в Мурманск?

- Ой, - она выпрямила спину. – Здравствуйте, Олег Игнатьевич. Как вы узнали, что я тут?

- Соседи тебя видели во дворе. Мы с матерью с дачи вернулись, а они – вот так, мол. Приехала. Шаталась.

- Нет, я ему ничего не говорила. Но он же должен был прийти сегодня утром, я помню. Расписание судов у меня есть.

- Расписание… - старик присел на лавочку чуть поодаль. Зажал коленями ладони, уставился на гигантский памятник вдали. – Вам бы в жизнь вашу внедрить расписание какое-никакое. Живете как черт знает…

- Послушайте, я не понимаю…

- Да все ты понимаешь! – он покосился в ее сторону, присмотрелся к широкому плащу, отвел глаза. – Мы с матерью так и знали, что этим вот кончится. Говорили ему – забудь, учись, не мотайся между рейсами в область. Много у тебя еще таких будет. А он уперся, идиот: одна, мол, будет, и все. Характер как у… баклана. Вон у того, видишь?

Старик качнул головой в сторону урны, по краешку которой с цирковым изяществом прогуливался белый птах размером с таксу, поглядывая с опаской в их сторону круглым немигающим глазом.

- Они раз и на всю жизнь пару себе выбирают. И кладку насиживают по очереди.

Он снова покосился на ее плащ.

- Ты так же хочешь? По очереди?

- Я ничего не хочу, - она встала.

- А ну сядь, я сказал! – в голосе старика послышался раскат грома. Баклан, громко мяукнув, взлетел.

- Ты не хочешь, а вот я хочу. Хочу, чтобы все было по-людски. И если уж вы оба никак не решитесь, я сам все решу. В июне свадьба. Здесь отметим, во «Встречах».

- Я не хочу…

- Ну так захоти! – он топнул небольшой ступней в дорогой туфле. – Или за деньги переживаешь? Деньги есть. Я человек в городе не последний и Алексей все-таки зарабатывает. Ну что началось? Ну?.. Да возьми платок мой, вот, чистый. Родители-то знают?

- Нет, - выдохнула она.

- Ну так на свадьбе узнают! Будет им двойной подарочек, разом и зять и внук. Ладно, вставай, холодно. Мать сейчас супу тебе даст. Или оладий.

- А Алёша?

- А Алёша из рейса утром пришел, по расписанию твоему, шею помыл, ландышей у бабки за углом купил и на автовокзал понесся. В Хибины к тебе поехал. Там, говорит, жить и станем, раз Мурманск ей не по душе. Скажите пожалуйста, какие цацы!  Тут культура, тут театр вон, цирк даже наездом. А там кроме гор ничего нет. Да как хотите! Тьфу, бакланы.