Бар занимал полуподвальное помещение между турбюро и большим пабом с яркой вывеской. Зато в маленькое окошко под потолком было видно набережную Мойки и начало Красного моста. Центр города примирял с теснотой, а то, что конкурент-сосед перетягивал на себя основной поток людей, казалось, совершенно не заботило хозяина заведения. Он обычно сам стоял за стойкой, готовый рассказать что-то интересное об ассортименте или, наоборот, коротко ответить на вопрос, всегда чувствуя настрой посетителя: нужны ли ему истории или только бокал пива с плотной белой пеной.

В единственном зале, темном, со сводчатым потолком, вдоль стены стояло несколько столиков, один из которых занимал антикварный патефон. А еще здесь пахло травами и медом – медовуха была местным спешалитетом. В меру сладкая, пьющаяся легко, но моментально бьющая по ногам. Хозяин варил ее сам, по старинному рецепту, конечно же. Именно так он сообщал, лукаво улыбаясь из-за стойки, где для его широкоплечей, даже какой-то квадратной, фигуры казалось слишком мало места. Легко можно было представить, как бармен при полной луне срезает серебряным серпом травы для медовухи, складывает их в холщовую суму, между делом отгоняя настырных медведей голыми руками и добрым словом. Его ухоженная борода, на несколько тонов темнее рыжеватых усов, вызывала ассоциации с северными фьордами, а не с модными барбершопами. Короткие седые волосы мешали точно определить возраст – самый средний, когда можно было дать и тридцать, и пятьдесят, и ошибиться в обоих случаях. Паб удивительно подходил владельцу, словно сшитый по меркам костюм.

Питер славился подобными заведениями – скрытыми, без навязчивой рекламы, работающими на энтузиазме владельцев. Случайно заглянувший турист часто удивлялся – на какой заработок можно рассчитывать, с учетом аренды и прочих трат? Но постоянные посетители, которыми обрастали хорошие места, знали, что зачастую сам город почти мистически благоволит им. Вот, например, арендодатель этого бара брал плату солеными груздями, которые появлялись в меню по осени и исчезали буквально за неделю. Уж очень они были вкусными, особенно со сметаной и лучком.

– Илья, ты не обижайся, но за пять лет можно было определиться с названием! На бумажке написать варианты и вытянуть. Бар – «Бар», это как кошка Кошка. Неактуальный нонконформизм. Боюсь представить, как бы ты детей называл, – Вася Голиков, лаборант факультета филологии соседнего РГПУ, по праву считал себя первооткрывателем и почетным завсегдатаем этого места. С его легкой руки и длинного языка о заведении без вывески знала большая часть преподавательского состава и, что скрывать, многие студенты родного университета.

– Ребенок и другой ребенок, конечно, – хохотнул Илья и пододвинул к гостю миску с жаренным арахисом. – Я обязательно выберу. Правда.

– Надо что-то такое. Фольклорное. Антураж тут подходящий. Этнический минимализм. Может быть, «Гром-секира», – Василий кивнул на висящее на стене декоративное оружие.

– Вась, это топор, – мягко пробасил хозяин. – И кажется, это что-то из комиксов, а не из былин.

– Без разницы! Главное – узнавание в инфопространстве. Тора все знают, а былины – единицы. Школьники по внеклассному в пятом классе читают. О! «Топор Ильи Муромца». Нет… – лаборант запустил пальцы в миску, ожесточенно шурша шелухой в поисках ореха. – «Терем на Мойке». Бред. «Мёд-пиво пил».

– По усам текло, а в рот не попало, – отозвался бармен и скрылся за стойкой.

– «Калинов мост». Позволю себе внести предложение, – новый голос заставил Голикова дернуться от неожиданности и рассыпать орешки. В баре больше никого не было – самое спокойное время в будни после обеда: дверной колокольчик молчал, да и тяжелая дверь бухала, когда закрывалась. Расчет был на то, что бесшумно зайти не получилось бы. Тогда откуда взялся в центре зала высокий худощавый мужчина в черном плаще, от одного вида которого Васе стало жарко? Сколько бы ни шутили над Питерской погодой остроумные приезжие, июль выдался солнечным, и сейчас на улице было под тридцать. Незнакомец опирался на зонт-трость, его большие светло-карие, почти желтые глаза смотрели мимо Голикова.

– Место, где царство живое переходит в царство мертвое. Раскаленный переш-шейк над кипящ-щей речкой Смородиной. Очень фольклорное название, – негромко продолжил он, слегка удлиняя шипящие.

– Группа такая есть, – вякнул Вася и сразу же почувствовал неуместность комментария и самого себя в одном пространстве с мужчиной в черном. Тот смотрел только на хозяина, наклонив голову к плечу. Его узкое костистое лицо казалось фарфоровой маской, только глаза блестели живо.

– Спасибо, но уж больно место нехорошее. Не для бара название, – Илья улыбнулся и взял пустой стакан. – Выпьешь что-нибудь, гость дорогой? С дороги дальней.

Мужчина поморщился и дернул плечом.

– Некогда. Сам знаешь.

– Это ты зря. Времечко всегда найти можно для хорошего напитка.

Звякнул колокольчик и в помещение ввалилась компания мокрых парней и девушек, сразу же заполнив пространство голосами и смехом.

– Там ливень! Гроза! Ветер ка-а-к налетел!

Мужчина демонстративно постучал по полу острым кончиком зонта.

– Иногда время просто наступает. И с этим ничего не поделать.

Васе показалось, что он смог прочитать по губам Ильи слово «Зануда», но уверенности не было – мешала густая борода и полумрак. Владелец бара тяжело вздохнул и вдруг раздвоился. Лаборант моргнул, крепко зажмурился и укусил себя за язык. Ничего не изменилось. Один Илья остался за стойкой и внимательно слушал парня с влажными волосами – гонца от студенческой компании. Второй Илья снял со стены топор на длинной рукояти, его широкое полотно покрывали растительные узоры, а узкое лезвие отражало тусклый свет. Человек в черном кивнул и пошел к двери, постукивая зонтом. Бармен закинул топор на плечо и вышел следом, не тревожа дверной колокольчик. Илья за баром продолжал разливать напитки в разномастные стаканы.

Василий замер, боясь моргнуть. Взгляд его прикипел к небольшому окну под потолком. Снаружи лил дождь плотной стеной, между серыми потоками воды ярким пятном выделялся Красный мост. Он изменился. Невысокие красные перила, отделяющие тротуар от проезжей части, исчезли. Привычными остались только симметричные обелиски в начале и конце моста с установленными на них тяжелыми четырехгранными фонарями. Венчающие гранитные столбы золотые шары светились, раскалённые докрасна, как и само полотно моста, ставшее ярко-алым. Лаборант видел густой молочный туман, в который превращался дождь, испаряясь над горячей поверхностью. Машины и люди исчезли и, сколько бы Василий ни вглядывался, он никак не мог разглядеть другой берег, скрытый тьмой. Вода в Мойке поднималась все выше и выше и, отражая багряный свет, казалась жидким огнем. Вдруг темнота расступилась, пропуская на мост худого человека в черном. Тот медленно шел, прячась под широким куполом зонта. Навстречу ему вышел Илья, молния яркой вспышкой отразилась в его топоре, а после бахнул раскатистый, как обвал в горах, гром. Голиков вздрогнул и зажмурился. Когда он открыл глаза, все вновь переменилось.

Широкий светящийся багровым мост, соединяющий ничто и нечто. Под ним плескалась дымная река пламени. Два бойца стояли, каждый со своей стороны. Чудовищный змей, покрытый блестевшей металлом чешуей и щерящий острозубую пасть, и воин в кольчуге, чьи длинные серебристо-черные волосы и ярко-рыжая борода развевались по ветру.

– Вода поднимается. Скоро мы замочим лапки, – два сфинкса устроились по краям моста друг напротив друга, брезгливо морща носы и раздраженно стуча хвостами с мокрыми кисточками.  Василий видел нежный девичий профиль правого сфинкса, а вместо половины лица левого проступали кости черепа и пустая глазница. Эти фигуры он узнал, они стояли на Воскресенской набережной, черные и отталкивающие, одни из последних сфинксов Санкт-Петербурга. – Скоро все замочат лапки! Жди горя с моря, а беды от воды.

– Не каркайте, чай, не вороны, – низким голосом пророкотал богатырь с золотым топором в руках, и гром ответил ему дальним эхом. – Чему быть, тому не миновать. Выходи на честный бой!

Змей шагнул навстречу, вгоняя когтистые лапы в раскаленный камень, и наклонил рогатую голову.

– Кто это тут зазывает? Нет мне противника честного. А если он народится, да и на войну сгодится, я только дуну – от него прах останется! – Вася уже не удивлялся, почему он все слышит на таком расстоянии, но мог поклясться, что в шипящем рыке звучали ироничные нотки.

– Не поймав ясного сокола, рано перья щипать, не побившись с добрым молодцем, рано хвастаться, – воин тоже шагнул навстречу, перехватил топорище поудобней.

Какой может быть честный бой, если змей нависал над богатырем как Лахта-центр над домиками Лисьего носа? Но с каждым шагом фигура воина росла, волосы сливались по цвету с грозовыми тучами и казалось, что вокруг его головы парит облачный венец.

Противники сшиблись ровно в центре. Змей выдохнул пламя и гарь, золотой топор раскалился, но отразил их. Воин отбросил оружие в сторону и крепко обхватил толстую шею недруга, уперся ногами, сминая волнами поверхность моста. Длинное тело змея напряглось и вдруг взмыло вверх, взрезая собой плотные струи дождя, но богатырю удалось удержаться. Облака скрыли бойцов. Над Санкт-Петербургом продолжила бушевать гроза, ветвистые молнии расходились по небу, от грома включилась сигнализация припаркованных машин. Нева билась о гранитные берега, выплескивалась на набережные, разогнав все суда. На «Шкале Нептуна» - водомерном столбе с датами самых крупных наводнений – две нижних отметки скрыли волны. Вода прибывала, несмотря на комплекс защитных сооружений, протянувшийся поперек Финского залива. Жители Северной столицы хорошо помнили, как стремительны бывают потопы.

А потом дождь прекратился. Резко, как будто кто-то перекрыл всю небесную воду. Красный мост вздрогнул и металлически завибрировал, когда воин и змей рухнули на него. Огромное тело, покрытое кое-где потемневшей обуглившейся чешуей, было неподвижно, только свитый кольцами хвост чудовища слабо подергивался. Богатырь тяжело поднялся – его кольчуга была распорота на правом плече и окрашена алым. Он, медленно ступая, подошел к брошенному топору, и поднял оружие.

– Руби его! Голову с плеч! – вздыбили влажную шерсть сфинксы, возбужденно втягивая и выпуская когти.

– Ша, кошки мокрые, – отмахнулся воин и взмахнул топором крест-накрест над поверженным врагом. Гром глухо отозвался откуда-то издалека. – Ну как, теперь выпьешь?

– Уговорил, – отозвался человек в черном плаще, появившийся вместо ящера. Он сидел, опираясь на руки, рядом валялся сломанный пополам зонт.

– Что будешь, друже? Стаут, темный как ночь? Портер, крепкий как древесина черного дуба? – Илья в своей обычной футболке и потертых джинсах протянул ему руку.

– Что это за стереотипы? Вайцен. Пш-шеничный как… пш-шеница, – человек ухватился за руку и ловко поднялся. – В следующий раз предлагаю встретиться в Венеции. Трис-ста лет почти на одном месте сидим. Сколько можно! Даже когда я побеждаю, они вс-се равно отстраиваются и уходить не собираются. Вон дамбу какую отгрохали.

– А мне нравится. Хороший город, хорошая компания, люди хорошие, – Илья посмотрел прямо в глаза Василию и тот зажмурился как от вспышки фотоаппарата. Или молнии.

***

– Смотрите, какая радуга! – Вася очнулся от звонкого девичьего голоса. Студенты успели обсохнуть, на сдвинутых вместе столиках стояли рядком пустые стаканы. Девушка указывала в окно. По Красному мосту плотным потоком ехали мокрые от дождя машины, пешеходы шли вдоль перил по тротуару, некоторые останавливались, чтобы сделать фото радуги, яркой и четкой, как на детском рисунке, раскинувшейся на всю ширину неба где-то между Исакием и Невским.

– Пойдемте на улицу, – компания сорвалась с места и гурьбой вывалилась наружу, немилосердно звякая колокольчиком. В баре вновь наступила тишина. Лаборант чувствовал себя странно. Привычное окружение казалось немного иным, не таким, как он помнил, и от этого чужеродным. Топор на стене блестел отточенным лезвием, рисунок на футболке Ильи изображал плетения кольчуги, а на противоположном конце барной стойки сидел человек во всем черном – брюки, рубашка-поло, ботинки – и пил светлое пиво.

– Вась, ну что ты как не родной! Выпей лучше, – Илья озабоченно нахмурил кустистые брови и подтолкнул к нему стакан с мутноватой медовухой.

– Что за с-страсть всех спаивать? – фыркнул любитель черного и светлого. – В кои-то веки человек с тонкой душевной организацией оказался с-свидетелем циклического противостояния Нави и Яви. Может быть, из этого эмоционального переживания родятся вечные строки. Или гениальные картины.

– Или кукуха отлетит.

– Зря ты так. Человеческая психика на удивление пластична. Скорее всего, он и без твоего отвара перенесет событие в рамки сна и постарается поскорее забыть.

Голиков рассерженно хлопнул ладонью по стойке. Было в этом беззастенчивом обсуждении что-то раздражающее, наверняка родом из детства, когда он мерил брюки, стоя на картонке, а мама и пышная продавщица оценивали насколько в обновке он жених.

–  Хватит! Вы мне сейчас же все объясните. Иначе я… – правильная угроза никак не приходила на ум. Чем он мог запугать теоретически хтонических существ?

– Объяснить-то можно, хотя и не простое это дело, – отозвался бармен. – Это только в фильмах прикольно видеть то, что остальные не видят. И чем дольше об этом говорить, тем сложнее забыть. А если не забывать, то…

– Жизнь твоя изменится непредсказуемым образом. Возможно, в худшую с-сторону, – перебил его человек в черном. – Знаешь, есть такие картинки, где кажется, что нарис-сована красивая девушка, но потом взгляд случайно замечает с-старуху и всё. Девушку ты больше не увидишь. Так и с окружающей действительностью.

Василий вздрогнул, разглядев его раздвоенный змеиный язык, а потом кивнул и решительно отодвинул от себя стакан.