Тропинка, что ведет к дому, надулась коричневыми жилами. Это корни деревьев, их кроны достигают неба, такого блеклого сегодня, в необычайно жаркий майский день. Корни обычно укрыты то снегом, то жухлой листвой, а сейчас, наконец, оголились и дышат. Лика слышит это дыхание и боится его нарушить. Поэтому стоит перед тропкой и не решается сделать шаг. А вдруг промахнется и наступит на жилу, а та дрогнет и шевельнется? Страшно.
Лика очень худенькая, ниже всех в классе. У нее бледное треугольное личико, щуплые плечи, вздрагивающие, если звук рядом слишком громок, и круглые, почти бесцветные глаза, которые настороженно ощупывают все выпуклости и впадинки окружающего мира.
Лику успокаивают только маленькие ритуалы, которые нужно повторять раз за разом. Она играет со светофорами в догонялки ради зеленой волны, она считает про себя буквы в каждом слове и выбирает только четные числа, она опасается трещинок в асфальте и щупальцев на тропинке, ведущей к дому. Лика знает: если наступишь на трещинку – упадешь в геенну огненную. А если на корень – он ухватит тебя за косточку голени, обовьет поверх носка с дырочкой у резинки и утащит в разверстый зев дупла, оплетет там невидимой паутиной, превратит в безмолвную куколку.
Но Лике надо дойти до дома – вот он, вдалеке: три этажа, желтые стены, розовые шторы на окошке, - и она, вздохнув, перепрыгивает через корни, приговаривая шепотом:
Эне, бене,
Лики, паки,
Цуль, буль-буль,
Калики-цваки,
Эус-беус, клик-мадеус…
Но тропинка все не кончается, дом издевательски отъезжает в перспективу улицы, его желтый цвет размывается. Но ей надо туда, впереди игра с подружкой, и для этой игры Лика каждый раз придумывает новое. Например, вот такое:
Эне, бене,
Гвоздь в колене,
Чики-брики,
Крокс и бокс!
Беспощадное солнце выжигает зелень и выбеливает штору на родном окошке. Пейзаж вокруг Лики становится контрастным, будто бы нарисованным толстыми восковыми мелками. Она останавливается, тяжело дышит, утирает лоб ладонью. Смотрит на ладонь – та словно бы истончается, становится прозрачной как застиранный носовой платок. Но Лика знает – вот уже скоро, за пышным кустом рябины покажутся качели, а там и дверь в прохладный подъезд. Тот, в котором она давным-давно не слышит ничьих шагов.
Надо только допрыгать. И Лика считает:
Эне, бене,
Рики-баки,
Турба-урба, сентебряки,
Деу, деу, краснодеу…
Все вокруг нестерпимо белое. Исчез дом, пропали качели, зелень кустов стерлась. Видны только голубоватые провода вдалеке, которые ничто ни с чем не соединяют. А черные корни все ярче, все толще, заковыристее и непрерывнее. Лика смотрит на них и шепчет:
Пронто-Онто, Мряки-Оки, Грики-Ики…
БАЦ!
- И это прописи? Ника, что с тобой, что ты царапаешь в чистовой тетради?
Мама стоит над плечом Ники и внимательно смотрит, как белый лист тетрадки покрывают странные, толстовато нацарапанные закорючки: эне, турба, мряки…
- Что за мряки? А где же «мама мыла раму»? – спрашивает мама и закрывает раму окна, за которой налетевший невесть откуда жаркий, удушливый ветер треплет ветви пышных рябин.
Потом она тяжело опускается в кресло и сдавливает ладони коленями. Говорить, не говорить?
- Послушай, Ника. Год заканчивается, я думаю, тебя уже сейчас можно отправлять к бабушке на дачу.
- Здорово! Ура! Только мы же не закончили…
- Ничего, первый класс – не выпускной. Догонишь.
Ника смотрит на маму – у нее какой-то странный голос. И глаза блестят. Нике становится не по себе, и она поворачивается к тетрадке и обводит пожирнее ручкой каждое написанное в тетрадке слово. Потом спрашивает:
- А дядя Коля и тетя Маша пойдут меня провожать? И Лика? Мы же не увидимся до осени!
- Послушай…
- Мама, почему она ко мне больше не приходит? Мы же не ссорились, не дрались, а ее нет и нет.
- Послушай, малышка…
Мама замолкает, а Ника замечает, что она надела темное платье – в такую-то жару! – а губы почему-то не накрасила. Нике не нравится мамин вид, ее опущенные плечи и зажатые между колен ладони. Ника выбегает из комнаты, распахивает дверь и мчится на улицу. Из каждой двери их маленького подъезда на нее смотрят люди, качают головами, поджимают губы и быстро исчезают в темных коридорах квартир.
Ника бежит на улицу: вот позади остаются скамейки, качели и пышные, все еще зеленые купы кустов. Летит вниз по тропке, что соединяет их маленький двор с большим городом, где гуляют большие собаки и мчатся большие машины, спотыкается и камень и падает на дорожку. Ника плачет, хотя ей совсем не больно. Она не знает, как называется это чувство, застревающее комком в горле, – когда кругом пустота, и никто не берет за руку, и не говорит про завтра. Про миллионы завтр. А потом пустоту рассыпает, развеивает на клочки мамин голос: «Ника, детка, вернись!»
И Ника бредет обратно по пустому двору и прохладному подъезду, оставляя за спиной чей-то горестный шепоток «…один ребенок на весь двор и остался…», поднимается в квартиру и упирается лбом в мамин теплый живот:
- Все будет хорошо, детка, хорошо! И будет лето, и дача, и бабушка, речка и земляника, и новый велосипед, и будут блинчики поутру, и новые друзья…
- А старые?
- И старые однажды вернутся. Все однажды вернутся…
Нике на затылок падает слеза, но мамин голос убаюкивает, отводит в сторону что-то слишком жаркое, слишком злое, слишком невозможное.
- Ну все, детка, - мама глубоко вздыхает. – Надо доделать уроки и ужинать.
Ника снова садится за стол, открывает прописи.
– Какой странный день сегодня!.. – мама пристально всматривается в жирные буквы на листке. – И ты не пойми чего понаписала, что за заклинания? Да еще и напачкала. Смотри, какая-то черная точка, от ручки шарик, что ли, отвалился?
Мама смахивает мусоринку с листа, и в тот же миг Лику, которая почти-почти дошла до конца тропки, подхватывает ненормально душный сентябрьский ветер, и несет от выцветающего вдалеке дома в окончательное белое - то ли в небо, то ли в то, что располагается на его изнанке.