День у редактора городской газеты «Верхнеямский рабочий» выдался долгим. Олег Иванович Цивилев написал колонку о новых инициативах властей, отобрал фото к футбольному репортажу, вычитал тексты о продаже муниципального имущества и о драке в ресторане с последствиями в виде административки, вычеркнул половину виршей из очерка о юбилее поэта Долготелова, поговорил по телефону сорок раз и подписал счета, горестно вздохнув.

Вечер притушил заоконные небеса, и в кабинете Цивилева стало уютней. Он с хрустом потянулся, понял, что без кофе дольше не продержится и приподнялся из кресла.

В этот момент послышался тихий стук и дверь без паузы распахнулась. В кабинет шагнул мужчина в плаще.

–  Олег Иванович, добрый вечер, Кашкинд, - он стремительно перегнулся через стол и ухватил Цивилева за руку.

–  Ка… Кашкинд, простите?

–  Кашкинд, да, все шутки на эту тему я еще в школе выслушал. Ростислав Львович. Кандидат технических. Доцент.

–  Рад, прошу, – Цивилев указал на кресло, и доцент присел, изящно поддернув брюки со стрелками. Он достал из кармана пиджака платочек, протер очки, потом приложил платок к небольшому озерцу лысины на темени, подтянул галстук и проверил, застегнут ли пиджак, плотно обтянувший мягкое пузцо.

Цивилев с интересом рассматривал визави. «Такие обычно кляузы на коллег приносят. А может фото его машины случайно в кадр попало, будет судом грозить. Нет, скорее, статью приволок о научном прорыве. Знаем мы их прорывы – не продерешься».

–  Я, вкратце, вот по какому вопросу, – строго произнес кандидат. – Я, применив эмпирический подход, сделал - гм-хм, – некоторые выводы и, проведя исследования преимущественно со стороны наблюдателя, причем заинтересованного, позволил себе…

–  Простите, Ростислав Львович, но не могли бы вы все-таки перейти к цели вашего визита? – невольно перенял язык собеседника Цивилев, человек преимущественно иронической лексической нормы.

–  Цель заключается в предложении к вам опубликовать мой роман. Он касается отношений мужчины и женщины.

–  Чего? – изумился Цивилев.

–  Про секс, – отрезал Кашкинд.

–  Господи, ой, простите, это так неожиданно. Давайте сюда скорее!

Цивилев, четырежды женатый и каждый раз удачно, считал себя экспертом в деле флирта и даже где-то инженером дамских душ. Но он лишь только мечтал подступиться к воспоминаниям о своих победах, тщательно фиксируя детали будущего произведения в серенький тайный блокнотик. «Ничего себе, конкурент, и откуда – от науки!», – он протянул руку и открыл распечатку в аккуратной кожаной папке.

«На коленях богини» было начертано полужирным шрифтом магнето, четырнадцатым кеглем. «Сильно», - отметил Цивилев и начал читать:

«– Мажь маслице, а я разложу сверху икорку.

– Слушаю, моя богиня.

Стасик рассортировал тосты на хрустальном блюде. Посмотрел на Жаннету, и что-то вдруг стало понятно им обоим. Их придвинула друг к другу непреодолимая сила, она заставила ее приложить палец к его устам, а он облизал его страстно, обхватил ее за осиную талию, а она, дразня его нутро своим змеиным языком, горячо лобызала его, пья из источника молодости и сладострастья…»

–  Хм. Пья. Интересный поворот…

–  Правда? – привстал из кресла Кашкинд.

–  Минутку! – Цивилев пролистал несколько страниц.

«Стасик прилег на изящную тахту. Стройность тела позволила ему вписаться в изгибы мебели, но длинные ноги выперли за её края.

–  Не помещаюсь, – сказал он, судорожно краснея и стуча о спинку головой.

Жанетта хихикнула, и, взяв его за руку, повела его туда, где находилась святая святых. А именно в ее опочивальню. Он застыл при виде возвышавшегося в центре чуда о четырех ножках, которое утопло в кипельных кружевах. Стасик встал на пороге, а потом посмотрел на Жанетту огненным глазом, подбросил ее стройное как березка тело на руках, и устремился к ложу…»

Цивилев потер переносицу. Потом сжал пальцами веки. Почувствовал зуд в затылке. Тем временем, «Ты меня завела и разогрела, - прошептал Стасик. – И ты меня тоже, Стасик! Иди же ко мне, - и Жанетта раздвинула воланы на вздымавшейся…»

–  Простите, Ростислав Львович, – редактор закрыл рукопись. – Вы действительно хотите это опубликовать в нашей, гхм, районной газете?

–  Ну, бумаги у нас в стране много, отчего же не напечатать? А финансовую сторону вопроса мы с вами, безусловно, обсудим позже. Но в целом, текст неоднократно выверен…

–  Кем из героев? –  уныло пошутил Цивилев.

–  Коллегой по лаборатории. Секретарша замдиректора еще читала, – потупился Кашкинд и покраснел. Затем вскинул на редактора сверкающий диоптриями взгляд и с подозрением спросил:

–  А, собственно, что?

– Вы знаете, уважаемый автор, дело в том, что мы все же не журнал. Мы-таки газета. Надои, покосы, виды на урожай. А у вас, как бы так сказать, слишком, о господи!, прекрасная проза. Прекрасноликая даже, вот как этот ваш... Стасик.

–  Не возьмете? А почему? Тут все запятые на месте!

–  Ну как бы вам объяснить, дорогой Ростислав Львович. Понимаете, есть все-таки каноны. Какая-то, что ли, этика. Ну вот давайте иносказание применим. Встречаются два дизайнера. Один другому: ваш дизайн – дерьмо. А второй: это дизайн дерьма. А первый: недурно, недурно…

–  Не понимаю я этих ваших аллегорий! – Кашкинд встал и опустил рукопись в портфель. – Но вы пожалеете. И взял бы я с вас гонорар небольшой. Но вы косный оказались. Оказался, то есть. Тьфу! Прощайте.

И Кашкинд покинул кабинет, оставив по себе солоноватый аромат болотца с оттенком резиновых галош.

«Ужас! На что я трачу жизнь? На что он тратит бумагу?» –  редактор закрыл глаза. Затылок раскалывался.

… А через полгода четвертая, любимая жена Цивилева, принесла домой книжку в яркой картонной обложке. «Вот, в поезд купила», – бросила она ее на крышку чемодана. Цивилев прочел: «Сигизмунд Флавиан. «Белоснежные колени божественного искушения». Полистал, притормозил на фразе: «… в ее кудрявой голове созрел план. Она отправилась в туалет и стянула с себя кружевные трусики. Потом сжала их в кулачок и вернулась в залу ресторана, где наигрывала романтическая музыка. Она с хитрецой подмигнула огненным глазом и пошла на танцпол, откинув на мускулистую спину копну своих густых волнующихся волос…»

Цивилев поперхнулся, перевернул книжку и обнаружил портрет автора. Вместо Сигизмунда на него, сжав губы в гузку, смотрел доцент Кашкинд.