Было это так давно, что и не верится. Радости были тихими, еда незатейливой, а первая любовь настоящей. Мне тогда стукнуло одиннадцать, по-взрослому это называлось «второй десяток». И надо ж было так случиться, именно в этот год, именно первого сентября с Наташкой Морозовой произошло чудо. Ещё в четвёртом классе ничем не выделялась девчонка — капризная и противная, как все, а в пятом её словно подменили. И вместе с ней меня.

Я смотрел на неё, точно на музейный экспонат, и не мог отвести взгляд. Кудрявые волосы струились, цеплялись за кружевные манжетики и блестели всем златовласкам назло. Глаза фиолетово-синющие, пальчики тонкие, хрупкие, и вся она как из фарфора, что таращится из серванта.

Я сразу решил Наташку беречь и защищать, но первым делом — накормить. Потому как в нашу семью худосочных не брали. Все были как на подбор: щёки по циркулю, плечи коромыслом, талия от подмышек. Бабушка мне часто говорила: «Самое главное в человеке – аппетит. Если он хороший, значит, и до жизни человек охочий, не подвержен хворям и уныниям. А добрый ли у человека аппетит – по комплекции видно».

Мне так хотелось Наташку взять в жёны, что я все извилины искрутил, как бы это устроить. Хоть и говорили, что её родители какие-то уж очень важные люди и чёрной икрой они ботинки натирают, мне виделось только одно — девочка в клещах недоедания! И я её спасу. Но идей никаких не приходило, счастливых случаев не подворачивалось, пока однажды бабушка не отправила меня на ответственное задание. А точнее, по магазинам: в хозмаг — за мылом, в булочную — за хлебом!

Твёрдыми широкими шагами я двинулся исполнять домашний долг. Первым делом зашёл в хозмаг, где мне выдали увесистый брусок хозяйственного мыла. Надпись «400 грамм» выпукло блестела на боку и призывала сковырнуть макушку цифре «4». Мыло пахло чистыми носками и белыми майками на балконе. Едкий запах чистоты родом из младенчества. Продавщица предложила завернуть мыло в пергамент, но я отказался. Зачем? Если у меня с собой красная тканевая сумка в горошек! Бабушка её сама сшила из старого халата. Я отсчитал девятнадцать копеек, бросил мыло в сумку и двинулся в булочную.

Аромат свежей выпечки крутился возле дверей булочной, вилял хвостом и угодливо приглашал войти. Три зевающих стеллажа, доверху набитых хлебом, пыхтели под мучной тяжестью. Батоны из белой муки, густо присыпанный тмином «бородинский», кирпичики буханок, калачи размером с автобусный руль. Букет запахов брал в плен и гипнотизировал и без того урчащий желудок. Продавщица в белом фартуке и колпаке выкатила тележку с поддонами, на которых стройными шеренгами стояли буханки с румяными корочками.

— Витя! – продавщица повернулась ко мне. — Бабушка за хлебом прислала?

Я попытался ответить, но получилось только смачно сглотнуть.

— Бери вот эту. Ещё горячая! — Она протянула мне хлебный вагончик с поджаренной макушкой.

Двадцать копеек в кассу, буханку — в раскрытую пасть сумки. Вприпрыжку, с ещё тёпленькой добычей я побежал домой. Маршрут известен: через дорогу строго на зелёный свет, по белёным поребрикам до поворота, через парк по аллее и в арку во двор.

Бабье лето кружилось на аллее в осеннем платье и заигрывало с солнцем. Дети бегали и смеялись, пока их мамы сидели на лавочках и болтали; пожилые пары прогуливались под ручку. И день выдался тёплый, по-летнему радостный. Хотелось крутить сумкой, подбрасывать её высоко в космос и обязательно ловить в пяти сантиметрах от земли. Хотелось мять и без конца щупать тёплый хлеб. А изнутри распирала светлая гордость за себя: главного помощника в семье!

На выходе из парка я заметил мелькание синей куртки в зарослях сирени.

«Задира Петька Иванов!» — вспыхнула догадка.

А с ним ещё двое из параллельного класса под стать нашему Иванову. Троица хулиганов что-то оживлённо обсуждала в кустах. Я решил напугать Петьку и осторожно подкрался к зарослям. Но подслушанный разговор на корню зарубил моё хорошее настроение и желание подурачиться.

— Точно тебе говорю, жирдяй Витька втрескался в Натаху! В этот психованный скелет… всё время на неё пялится! — говорил тот, что стоял ко мне спиной.

— Га-га-га, — поддержал Иванов, — да они же, как слон и Моська…

— Хо-хо-хо, — вторил третий, — китожор и камбала!

— А кто такой китожор? — не понял Иванов.

—  Да, я не знаю. Так придумалось… Жирный лопух он, вот кто! — заявил обо мне третий.

Это он зря ляпнул. Жирный лопух? Нет, точно зря. Ещё и Наташку приплёл!

Я, размахивая заветной сумкой в горошек, с воплем дикого кабана кинулся на троицу. Первый удар пришёлся Иванову по лохматой шевелюре. В сумке что-то хрустнуло. От неожиданности соперник сел на землю, схватился за голову и завизжал как резаный поросёнок:

— Ви-и-и! Он мне череп проломил! У него там кирпичи! Бежи-и-им! — Петька резво вскочил на четвереньки и, претендуя на первенство в забеге по парковой зоне, исчез в кустах. Двое других отскочили в сторону. Раскручивая суму-булаву, я заехал второму по плечу. Снова раздался сухой хруст.

— Ай! — Он схватился за плечо и бросился к аллее.

Третий выставил вперёд руки и, не дожидаясь удара, сквозняком метнулся в кусты. В два прыжка я догнал беглеца и, придерживая за воротник, сказал:

— Если ещё раз услышу про себя или Наташу… как дам тебе — по пояс в землю уйдёшь, понял?

Он сквасил умоляющую мордолицию и часто закивал.

— И Петьке передай! И чтоб близко к ней не подходили!

Хулиган юркнул в сирень, а я развернулся на двух пятках и пошёл в сторону дома.

На душе у меня потеплело. Плохо, конечно, что пришлось кулаки в ход пускать, но честь дамы… Любой на моём месте поступил бы так же. Хорошее настроение стремительно возвращалось. Всё же здорово быть собой. Да, не худой, но большой и сильный. В подтверждение своих слов незаметно потрогал мышцы на руках: силищи во мне завались!

Я вышел из парка и свернул в родную арку. Во дворе поскрипывали качели. А вот и она! Завоёванная в неравном бою. Моя Наташка! Сидит себе на качельках, носом уткнулась в книжку. «Вот он, тот случай, — сказал я себе, — сейчас надо что-то сделать!» План созрел мгновенно.

— Наташа, привет! — радостно закричал я и помахал сумкой. — Я сейчас выйду, ты только никуда не уходи.

Наташа пожала плечами, буркнула под нос: «Привет», — и снова уткнулась в книгу.

Я влетел на третий этаж, перескакивая через две ступеньки. Забежал в ванную, положил мыло на полочку и сразу на кухню. Достал из сумки помятый в бою хлеб и масло из холодильника, открыл сахарницу. Взял бабушкин нож с гладкой деревянной рукояткой и отрезал горбушку. Хлебушек сопротивлялся, хрустящие крохи прыгали по столу.

Кусок получился в два сантиметра толщиной, как полагается, немного косоват. Хлеб — в сторону, масло — к ножу! Я отрезал добрый ломтик масла, потом ещё один. Тёплый мякиш плавил масло, впитывал в себя сливки. Я зачерпнул сахарку и, аккуратно потряхивая ложечкой, посыпал на масло. Шедевр искушения по бабушкиному рецепту!

Мельком глянул в окно: Наташа сидела на прежнем месте. Я сжал кулаки, сам себя подбадривая, и спустился во двор. Твёрдыми шагами, веря в победу, я подошёл к Наташе.

— Это тебе! — Я протянул ей горбушку с маслом и, покраснев до ушей, добавил: — Я сам сделал.

Брови Наташи поползли вверх, в глазах заплясали вопросительные и восклицательные знаки.

— Мне? — переспросила она и… улыбнулась! Первый раз лично мне.

— Спасибо, Витя. — Наташа неуклюже приняла ломоть двумя пальчиками и осмотрела со всех сторон. Сразу видно — не ела ещё такой вкуснятины!

— Давай пополам?! — предложила она.

Корочка манила румяным бочком и лоснилась, словно её натерли чесноком с солью. Да-а-а. Такую прелесть и я бы не смог съесть в одиночку.

— Если ты настаиваешь, давай!

Наташа разломила горбушку и отдала мне половину.

— Давай на счёт «три» вместе откусим? — предложил я.

— Давай!

— Раз, два, три!

Мы вместе впились зубами в хлеб. Хрупкий на зубах сахар, масляный мякиш, хрустящая корочка и отчаянный вкус хозяйственного мыла.

«Как же это? — запаниковал я, и сердце ухнуло в пятки. — Балда балдовая! Мыло-то не завернул, оно на корку и натёрлось!» — ругал я себя и продолжал по-коровьи двигать челюстями.

— Какой необычный вкус! — Наташа с недоумением жевала кусок. — Прямо как духи, только во рту!

— Угу, — поддакнул я, и мне показалось, что изо рта у Наташи полез мыльный пузырь. Ситуация уходила из-под контроля. Нужно было сделать что-то смелое, отчаянное!

— Ты если не хочешь, я могу и твою половину съесть! — предложил кто-то моим голосом.

Наташа охотно вручила мне полгорбушки. Я мужественно ел, она с интересом за мной наблюдала.

— А ты хороший, — ни с того ни с сего сказала Наташа, — не такой, как все мальчишки. Может, пойдём в парк?

Я кивнул. Мыльный ик подкатился к горлу.