Темно. Тепло. Я сижу на гладком выступе у прозрачной стены. Обычно за ней яркий-яркий мир, который жжет глаза, но сейчас там натянули темное плотное одеяло с летающими вдали маленькими мерцающими мошками. Его снимут, когда я посплю. Может, несколько раз. А потом придет Он, принесет с собой новые запахи и звуки неизвестного мне языка.

          Но Он уже приходил. Давно – снаружи еще не успели раскинуть плотное одеяло. И снова ушел.

          Внизу, подо мной, из белой решетчатой кости стены поднимается сухой жар, от которого становится душно. Но я не ухожу – вглядываюсь в темноту покрывала, надеясь различить какое-нибудь движение. Сияющие огни вдали погасли, оставляя место единичным тускло светящимся светлячкам на длинных палках. Сверху, кружась вокруг себя, падают большие белые холодные мотыльки. Я помню их.

          Однажды Он отодвинул прозрачную преграду, пуская в наш дом другой воздух, заставляющий морщиться и дрожать. Пахло новым, неизвестным, чем-то, что я не могла разобрать. Тогда несколько таких мотыльков залетели внутрь, и я захотела поймать одного. Показать, отдать Ему. Мотылек упал мне на нос – и исчез, оставляя неприятное покалывание и влагу. Больше я не хочу их ловить. Понимаю: они – неправильные мотыльки, и они все превращаются в воду. Опять придется отмываться от них.

          Когда Он вернется? Будет ли за прозрачной стеной еще покрывало? Или его уже снимут, и Ему не придется щелкать по белому пятну на стене, призывая ослепляющий свет, скрывающийся наверху?

          Я не знаю его имени – Он никогда не делился им со мной. Для меня он – просто «Он». Источник тепла, еды, ласки, что иногда граничит с болью, и тихих звуков, что льются из Его рта на меня, когда сижу у Него на коленях.

          Он разговаривает со мной на Своем непонятном языке. Называет меня, каждый раз по-разному – я даже не стараюсь запомнить. Сегодня одним набором звуков, завтра – другим. Но всегда с одинаковым звуком «с-с-с», заставляющим меня повернуть голову. Звуки – просто шум, который сопровождает ласку или выговор.

          Я не помню, как давно я нахожусь здесь. Было ли что-то до этого места, до моего выступа у прозрачной стены? Там – в светлом мире, пахнущем сотнями запахов. Иногда в памяти всплывают обрывки: сырая земля, пачкающая всю меня, голод, теснота и множество таких же тел, теплых и испуганных, жмущихся друг к другу. Но это сон. Или воспоминания? Здесь, в этой тишине, когда нет Его, трудно отличить одно от другого. Есть только моменты: Он пришел, Он ушел, я жду одна, Он вернулся. И темнота, которая длится сейчас дольше всех предыдущих.

          Встряхиваю головой, стараюсь отпустить страх, сжавший внутренности. Громко зову Его в пустоте дома, но не получаю ответа. Спрыгиваю с выступа и иду к своему месту возле деревянной стены. Она очень похожа на прозрачную. За ней пахнет также, в нос бьет такой же воздух, когда Он открывает ее, –  но я не могу заглянуть сквозь нее в наружу, в которой Он испаряется. Здесь я должна ждать Его. Такое правило.

          Несколько раз я пыталась сбежать вместе с Ним, со всех ног бежала к деревянной стене, когда она была отодвинута в сторону. В тот яркий, шумный, по-другому пахнущий мир. Но каждый раз Его рука сжимала меня сильно, властно и переносила в другое место. Он запирал преграду с громким щелчком, а потом гладил по голове, приговаривая что-то тихим, но страшным голосом. Расшифровать Его язык я не могу, но понимаю интонацию: «Нельзя. Никогда. Ты останешься здесь и будешь ждать меня. Всегда».

          Сидя возле преграды, разделяющей меня и Его, я, прижав голову к телу, ненадолго засыпаю. Неподвижно сижу на своем месте, пока снаружи не раздаются незнакомые звуки. Вся кожа, каждый волосок превращаются в одно большое ухо. Я слушаю сквозь стену, но это не Он. Кто-то похожий, но не тот. Кто-то проходит совсем рядом, останавливается и говорит на том же непонятном языке несколько громких, злых фраз чужим голосом. Ударяет в деревянную стену, повторяет те же звуки и уходит далеко, исчезая.

          Шуршалка на стене монотонно разговаривает сама с собой. Ее два слова я выучила наизусть: «тик» и «так». Слова, которые становятся громче, когда я одна и почти пропадают, когда возвращается Он. Я закрываю глаза, а шуршалка все продолжает. Тик-так. Тик-так. Интересно, что она пытается рассказать мне?

          В животе скребет. Не знаю, сколько еще придется ждать Его. Я поднимаюсь, и медленно иду в другую комнату. В одной глубокой неудобной ямке – пусто, в другой – на дне осталась вода. Делаю несколько глотков, но она невкусная, противная. И это не помогает.

          Я вновь у деревянной стены. Темное покрывало наружи не думает сдвигаться. Мерцающие мошки одна за другой гаснут, как и светляки на палках. Становится темнее. И тише. Одиноко.

          И тогда приходит мысль – а вдруг больше щелчка не будет? А если это новый порядок вещей? Темнота, тишина, голод, я – и больше ничего. Ни новых запахов, ни тепла его ладони, ни даже того страшного тихого голоса, который означает «нельзя». От этой мысли по телу бежит дрожь – волосы поднимаются от сквозняка, но сквозняка нет.

          Вспомнился один из моментов, когда Он вернулся не один. С Ним был другой. Чужой, пахнущий резко и сладко, выглядящий по-другому – больше волос, громче звуки. Они много говорили на общем языке, сорили визгливыми и громкими возгласами, шумели предметами, ослепляли ярким светом сверху.

          Чужой тянул ко мне руку с длинными разноцветными когтями, пытался схватить. Но Он быстро окликнул его, сказав что-то твердым голосом. Потом поднял меня, прижал к себе и отнес на Свое лежбище, запирая меня в этой комнате. Спустя время из-за деревянной преграды послышались все те же звуки на непонятном языке. Это не напугало меня – наоборот, подарило ощущение, что я важная вещь, которую нельзя отдавать. Я была Его.

          Он не мог бросить меня, не мог оставить здесь одну! Ноги сами понесли меня к деревянной стене. Я упираюсь в ее гладкую поверхность, пытаюсь вскарабкаться вверх, к железке, которую Он всегда трогает рукой перед уходом. Я ударяла по преграде, неистово и бестолково, будто могла пробить дыру к Нему. Туда, наружу, где Он мог быть.

          Потом я отскочила. Присела на пол, подняла голову и закричала. Не просто позвала Его – завыла. Выла на весь опустевший дом, выворачивая всю липкую панику. Требовательный звук рвался из горла. Ничего. Ни гула в ответ, ни скрипа. Опускаюсь на пол, положив голову на холодную поверхность.

          Решаю не сдаваться и вновь обхожу комнаты. Касаюсь знакомых вещей, оставляя на них свой запах. Вот Его высокое лежбище, на котором небрежно брошена Его вторая кожа, которую он заменил перед уходом. Я утыкаюсь в нее носом. Тепла от нее нет, запах выветрился – лишь слабое воспоминание о Нем.

          Рядом – огромная деревянная коробка, из которой он обычно достает разную кожу и натягивает ее на себя. Внутри – все пропитано его запахом, но я могу заглянуть туда без Него. Иногда я вижу в передней стенке существо, которое точно повторяет мои движения, дразнится. Сейчас там только смутная тень, и я не решаюсь подойти без Него.

          Возвращаюсь на свой гладкий выступ. Темное покрывало начало сереть по краям, хотя я так и не легла спать. Оно истончилось, будто его местами поели маленькие жучки. Значит, скоро? Уже скоро тот момент, когда Он щелкнет по белому пятну на стене? Но дома тихо. Ни звука его звякалок в руках, ни скрипа за деревянной стеной.

          А что если с Ним что-то случилось там? Я спрыгнула на пол, в несколько кругов обошла все места, где Он мог спрятаться. Но Его нигде нет. Тогда я забираюсь в самое темный и укромный уголок в доме – узкую пещеру между стеной и другим мягким лежбищем. Со спинкой. Лежбищем, на котором Он почему-то не спит. Здесь пахнет пылью и одиночеством. Я съеживаюсь, вжимаю голову и закрываю глаза.

          Может, я усну, а когда проснусь – все будет как раньше?

          Но сон не идет. Сквозь мутную дрему я продолжаю слушать. Сквозь гул в ушах, сквозь одинокий разговор шуршалки на стене я слышу знакомый скрип, который всегда появляется раньше, чем Он отпирает преграду. Это мой хороший друг, подсказывающий, что Он наконец вернулся домой.

          Я выскакиваю из укрытия так резко, что ударяюсь боком о лежбище. Не больно. Не важно. Я подлетаю к своему месту и внимательно прислушиваюсь. Шаг. Медленный и тяжелый. Еще шаг. Лязг. Холодные звякалки в Его кармане! Я превращаюсь в слух, в ожидание, льну к деревянной стене, дрожа всем телом.

          Преграда откатывается в сторону, показывая его ногу, укутанную в чужую черную кожу. Ее целиком облепили неправильные мотыльки, которые, стоило им попасть в дом, тают, как тогда на моем носу.

          Он входит, впуская вместе с собой дурманящую волну воздуха: холодного, пахнущего чем-то резким, горелым и кислым. Его силуэт – сгорблен, будто на плечах лежит тяжесть всего темного покрывала. Он щелкает по белому пятну, но я не успеваю зажмуриться – не хочу ни на мгновение отводить от Него взгляда. Когда глаза привыкают, Он уже снимает с себя чужую, пропахшую наружей кожу и вешает ее на маленький коготь в стене.

          Я стою в двух шагах от Него. Громко и грозно отчитываю, высказываю все переживания, которые скопились за долгое время разлуки. Резкие и обиженные звуки вырываются из моего горла, но Он не понимает ни одного.

          Он поворачивается ко мне. При свете лицо Его серое, с глубокими тенями под глазами. Несколько мгновений Он смотрит на меня, невидяще, как в моменты, когда я зову Его в полной темноте. А потом во взгляде что-то дрогнуло, прояснилось.

          – Ох, – тихо выдыхает Он, – Ты тут.

          Он не называет меня сегодня каким-то новым набором звуков. Он просто опускается на корточки и протягивает мне открытую ладонь. Я делаю шаг назад, все еще обиженно ворча себе под нос. Он не настаивает. Просто сидит рядом, опустив руку себе на колено, и смотрит.

          – День сегодня… – говорит Он одному из нас, возможно, мне. – Ужас какой-то, да?

          От этого тихого, уставшего голоса что-то сжимается внутри. Я не могу разобрать слов, которые Он говорит, но я знаю эту интонацию. Добрую, ласковую. Он тоже скучал, тоже ждал возвращения. Ко мне. В наш теплый и знакомо пахнущий дом. Обида тает, как те неправильные мотыльки в Его волосах. Я делаю осторожный шаг вперед. Еще один. И еще, пока не упираюсь в Его колено.

          Он снова вздыхает. Его большая, шершавая и холодная ладонь ложится мне на голову. Не гладит, не проводит по волосам, а прикрывает, как делают с чем-то хрупким. Потом пальцы шевелятся, теребят короткие волоски. Сначала неуверенно, потом все быстрее и резче, с той самой знакомой силой, что часто граничит с болью, но всегда знаменует Его возвращение.

          Мое тело откликается само. Мышцы расслабились, а из глубины грудной клетки, помимо моей воли, вырывается низкое, удовлетворенное «р-р-р». Тихое, но Он слышит и понимает. Его пальцы на секунду замирают, потом двигаются снова, уже мягче, заходя за уши, скользя по шее.

          – Вот так, Ириска. Хорошая девочка. – Тихие непонятные звуки. Ласковые, с сипящим «с-с-с» и раскатистым «р-р-р», будто Он всеми силами подражает мне.

          Он встает не сразу. Сидит на корточках, гладя меня одной рукой, а другой стягивая тяжелую мертвую кожу с ног. Я трусь боками о Его ногу, оставляя повсюду свой запах, перекрывая им все чужие следы. Каждым новым кругом, каждым движением я громко заявляю: «Ты мой. Только мой. И ты вернулся».

          Потом Он поднимается, кряхтя, вновь возвышаясь надо мной, и идет в другую комнату. Я бегу, спешу за Ним, путаясь под ногами, призывая вернуться обратно, но Он не понимает. Наполняет мою ямку водой – той самой, вкусной, из металлического носика, а не той, что стояла давно. Потом достает из белой морозной пещеры мою любимую шуршащую еду – влажную, холодную. Запах мгновенно заполняет комнату, и страх окончательно отступает, стертый знакомым ароматом. Он ставит вторую ямку передо мной, треплет по загривку.

          – Ешь, – шелестит Он и оставляет меня.

          Я ем и прислушиваюсь к звукам Его присутствия. А дом наполняется ими быстро. Шум воды из влажной комнаты, скрип лежбища, куда Он лег, пронзительным «кс-кс» зовя к себе. Закинув в себя последний кусочек, я спешу на зов.

          В доме царит совсем другая тишина – Он ведь здесь.

          Прицелившись, я запрыгиваю на Его лежбище. Он еще не спит, но уже отвернулся к стене, погрузившись в дремоту. Стараясь не беспокоить Его сон, я прохожу три полных круга у ног, утоптав себе идеальное место, и ложусь, свернувшись теплым калачиком. Мой бок мягко поднимается и опускается в такт Его дыханию.

          Темное покрывало наружи больше не имеет значения. Пусть висит столько, сколько ему угодно или сколько кому-то нужно. Неважно, ведь Он уже здесь. Дом снова полон. А я – на своем месте.