После разговора с ангелом во сне Йосеф вскочил, и тотчас увидел гонца. Человек входил в дом повитухи, и ещё не вернувшемуся в себя Йосефу показалось: он не входит, а влезает в дом, разламывая его, как хлеб, разрушая навсегда. С гонцом был Йоси – давно догадался, что отец и мачеха у акушерки, но никому не сказал, только сам приходил посмотреть на братца. Долго полз по-пластунски, подкрадывался к убежищу кудрявым котом, не мог сдержать улыбку и пачкал губы в земле, когда приникал к ней, пугаясь шороха, страшась огорчить отца тем, что разоблачил его.

Едва ночь оглохла, дети Йосефа проснулись от топота копыт и звона упряжи, кто-то застучал. Хана-Младшая завизжала и закуталась в покрывало, как в броню, Марьям-Младшая и Йода обнялись и зажмурились, а юноши бросились на дверь, как на врага, и распахнули её грубо, будто она была в сговоре с чужими. Барабанил запыхавшийся гонец в богатой одежде, и пихал в глаза Яакову свиток с царской печатью. Чуть поодаль дышал мокрыми боками и светился потом конь гонца, и благородство коня было так очевидно, что Шимон-Младший не мог ответить себе на вопрос, в чём признаки этого благородства, оно было – и всё.

И вот уже Йосеф разбил печать царицы, жены Гордуса Марьям-Красавицы, ударив её о косяк двери, и даже не прочёл письмо в обрывках света дрожащей в повитухиной руке плошки – а слова сами бросились ему в глаза, словно хотели выбить. Племянница писала: царь послал за Марьям, Йосефом и ребёнком, он имеет нечто против малыша, и надо бежать в Александрию – царица прилагала рекомендательные письма родне в Египте, от себя и отца, с просьбой принять беженцев, посылала деньги и маленький караван с провизией, и ехать надо было немедля, до рассвета.

И ехать надо было всем вместе – никого не оставить гневу Гордуса. Все поняли это без обсуждений, никто не сговаривался. Гонец вскочил на коня, крикнув: «Встречу караван и подгоню сюда, и вы собирайтесь», а Йоси шепнул: «Всех приведу, отец!», и бросился домой. Йосеф сунул распечатанное письмо ему в пазуху – для пущей убедительности, так, будто угль в грудь пророку.

Заметалась акушерка, собирая провиант и какие-то снадобья в путь, Йосеф встал на пороге, чувствуя крючья как никогда отчётливо – бежать к детям вместе с Йоси, убеждать, умолять ехать вместе, и – ни на секунду не оставить Марьям и младенца. Он смотрел на дорогу, всё ещё видел след убегающего Йоси – удаляющийся столп пыли (клубящийся матовый мрак посреди мрака блестящего), но уже напрягал зрение в жажде увидеть всех детей, бегущих к нему. Как будто это было возможно – Йоси один убегает от отца, и Йоси бежит к отцу вместе со всеми. Вдруг Йосефу показалось: он предал Марьям, ведь одна часть его души не принадлежала ей и малышу сейчас, – рвалась к детям. Он с раскаяньем обернулся к Марьям, и увидел: она ликует, и радость ее такова, какую он никогда и не видел в ней. «Слава Богу, – сказала Марьям, – спаслась госпожа наша царица! Ради Бога и сына моего спаслась».

Действительно, это было единственное доброе дело, сделанное Марьям-Красавицей. Оно открыло ей врата в вечную жизнь, в которую цдуким Байтосы традиционно не верили.

«Даже если предприятие не избавит нас от царя, племянница спаслась от ада этой попыткой, а я в глубине души не спешу быть благодарным ей – не до благодарности мне, пока мы не в безопасности», – со стыдом подумал Йосеф. И так и не смог предаться благодарности.

А Йоси бежал, и ему казалось: он бежит не один, миллионы евреев всех времён бегут вместе с ним – туда, где живут их братья, затем, чтобы увести их в неизвестность, спасительную или гибельную. Вырвать из постели и бросить в бурю. В неведомое, во мрак Господа, в Его волю. С Йоси Авраам бежал к Исааку, чтобы позвать его на гору Мориа. Элиезер бежал к Ребекке, чтобы забрать её к Исааку. Йосеф Прекрасный бежал к братьям, чтобы позвать их в Египет. Моисей бежал в Египет – позвать в пустыню. Евреи бежали в осажденный Титом Ершалаим, в города Испании и Германии, в пражское гетто, в Посохлю и Бершадь.

Йоси пробежал мимо дома лучшего друга, зная, что не увидится с ним больше никогда, и друг стоял у дверей, – ему не спалось, словно чувствовал. Но Йоси не повернул головы, чтобы проститься, не замедлил бега. Пробежал мимо дома любимой девушки, понимая: теперь она выйдет не за него, он сам сейчас толкнул её в объятия другого. Девушка окликнула Йоси, она как раз выглянула – что-то козы раскричались – Йоси побежал быстрее. Пробежал мимо кладбища, где оставалась могила матери, и всех его предков, и где он никогда не будет лежать. Миновав кладбище, Йоси остановился. Он хотел было свернуть к материнской могиле, но ощутил себя в потоке людей прошлого и будущего. Этот поток нёсся вперёд, и невозможно было перерезать его. Сердце Йоси сжалось, и он услышал хор голосов, совсем или почти незнакомых, но среди них выделялся голос матери: «Йоси, сынок, меня нет здесь, нас нет здесь. Мы – там». И Йоси побежал домой. Дом был самым сильным испытанием. Он манил, он был так прекрасен, словно Родина, и любовь, и дружба, и родство, и вся земная жизнь – всё соединилось, и возможно только здесь, в доме. Так милы сердцу были маленькие маки у стен и на стенах, и спящие чёрные майны на крыше – чьи крылья выкроены по лекалам крыльев бабочек, и зелёная перхоть мха на фундаменте, и оконные прорези, делающие лицо дома как бы плачущим, с опухшими, прищуренными от слёз глазами. Дом был раем с деревом посередине, и войти в дом – это было всё равно, что прыгнуть в трясину – навсегда увязнуть. Хорошо ещё, ночь прикрыла красоту соблазна, а то бы Йоси прыгнул. Не подходя слишком близко, чтобы дом не затянул его, Йоси закричал: «Яаков! Яаков!» Все выбежали навстречу, но Йоси протянул смятое, перенявшее пот его тела, письмо старшему брату.

Яаков принял удар иначе. Они ничего не успеют продать. Дом, поле, виноградник, рощу, скот – всё придётся бросить, и нищими, с одним лишь подаянием царицы, а какое бы щедрое оно ни было – всё одно милостыня, идти в чужую страну. Яаков помрачнел, но велел: «Собирайтесь, мы бежим от гнева царя, который навлёк на нашу семью отец». (Сказать: «Марьям», или: «Её ребёнок», – не повернулся язык). Яаков воткнул в землю нож, будто заколол Родину, не оставил на поругание. Нож откинул серый росток тени. «Что успеем взять за четверть часа – то наше», – сказал Яаков и, раздавая поручения братьям, повысил голос, потому что Хана-Младшая заголосила, а Йода захохотал и забил в ладоши – у него начиналось приключение. Марьям-Младшая почувствовала себя взрослой, старшей женщиной семьи, ибо Хана-Младшая задыхалась от рыданий. И, пробежав, обняв сестру мимоходом, но вложив в объятие всю нежность, – как делала мать, – Марьям-Младшая собрала скарб и провизию – всю женскую часть кочевья.

Хана-Младшая причитала: «Господи, Господи, за что Ты послал нам это наказание? Чем мы погневили Тебя?», – но смысл этих слов всегда иной. «Это злой рок и несправедливость! С какой стати Бог не защищает меня от злого рока? Может быть, Бога и вовсе нет, а рок – вот он, налицо!» – говорила Хана-Младшая на самом деле. Бог не отвечал ей, ведь она и не обращалась к Нему. А Марьям-Младшая занималась сушёными смоквами. Наделала инжирных лепёшек, остальные плоды заплела в связки.

Яаков не вспоминал о невесте. Он больше не чувствовал себя её женихом, их помолвку мгновенно разорвала открывшаяся, как пропасть, разница состояний. Яаков стал беженцем и изгоем, а невеста пропала в облаках.

Но вот для Шимона-Младшего любимая затмевала всё. «Она поедет с нами!» – подумал юноша, и ощутил холод и жар – они пятнами запрыгали по его коже, как огромные блохи, пот увлажнил ворот. Шимон-Младший даже не объяснился с ней, девушка не знала, что любима, она жила ещё в детстве. И детство её протекало на другом краю Байт-Лехема, – десять минут ушли бы на то, чтобы добежать до её дома. А за оставшиеся пять надо было разбудить её, уговорить и привести к дому отца.

Дети засветили все плошки, разложили два костра, и двор стал похож на догорающее пожарище. Яаков собирал инструменты и думал, не слишком ли много – четверть часа, не поплатятся ли они жизнями за такую храбрую щедрость, и сам удивлялся, что не спешит и не суетится, обдумывая нужность каждого предмета; что взгляд и мысль его обрели стоимость, и надо их экономить. Ведь всё, что не успеешь осмотреть и обдумать, станет прахом. Но какое-то предчувствие заставило Яакова оторвать драгоценный взгляд от мотовила и посмотреть на Шимона-Младшего, стоящего на дворе с двумя серпами в руках. «Не бери ни одного, оставь», – хотел сказать Яаков, и вдруг увидел: несчастное рассеянное лицо брата просветлело, словно он принял решение. Шимон-Младший положил серпы на землю, не уронил, а положил бесшумно – («коварно», – подумал Яаков), и бросился бежать. Яаков и Йоси настигли его, и повалили как барана, и связали. Шимон-Младший орал, как скот, ибо сердце его разрывалось от человеческих чувств. Йоси плакал за него, как человек. А Яаков держал в руке мотовило и покачивал, прикидывая, как стукнуть брата, чтобы тот замолчал, но не получил сильного вреда. Наконец, догадавшись, Яаков отбросил мотовило и ударил Шимона-Младшего по щеке. И тот сразу умолк, разом усомнившись в себе, и уже не зная, имеет ли право на безумство ради любви, – ведь не такой муж нужен возлюбленной, не такой, какого вяжут, какому дают пощёчины.

Они навьючили трёх ослов, посадили на ослицу Йоду и ослабевшую от истерики Хану-Младшую и погнали караван к дому акушерки. Никто из старших не оглянулся – больше всего боялись они быть окликнутыми соседями, или встретиться глазами с ягнятами, просто выпущенными из загона – утром они сами как-нибудь побредут на водопой. Только Йода смотрел на дом, не отрываясь. Не прощался с ним, забирал с собой, до краёв наполняя память. Дом поглощала мгла, Йоде казалось – его глаза втягивают дом.

А лунные часы бегства, они же нож обоюдоострый, так и остались во дворе.

На обратном пути к жилищу повитухи Йоси не заметил ни кладбища – смотрел в другую сторону, ни дома девушки – что-то попало ему в глаз, и он тёр его, когда проходили мимо, ни дома друга – споткнулся о камешек, и на ходу рассматривал ушибленный ноготь. Он победил искушения по дороге к дому, и они не посмели больше тревожить его. Остальные же были связаны узами совместного движения, и потому не решались желать уклонения от пути.

Старуха встретила детей Йосефа и повела за дом, на дорогу. Там отец махал рукой, а за ним с достоинством дремала головная часть каравана: верблюд и несколько ослов, по сравнению с которыми ослы Йосефа были замухрышками. Обе партии животных сразу почувствовали расслоение, вскинулись и оскалились друг на друга. Курьер царицы поскакал вперёд, на разведку.

Повитуха вернулась к себе, понимая: сделала в земной жизни всё, что могла, и удивлялась, почему не торопится к ней ангел смерти. Но, войдя в дом, всплеснула руками: «Ах, вот ещё что!» Дары волхвов смиренно светились сквозь ветхую ткань, в которую старуха завернула их. Забытые, ненужные дары. Йосеф хотел оставить их повитухе в качестве платы, да позабыл сказать об этом. Старуха закопала их под полом, чтобы потом отдать ребёнку, но больше никогда не увидела его, и ничего не узнала о нём. Так дары и остались безвестным кладом. Благовония окаменели и рассыпались прахом, царский венец был раздавлен толщей земли и почернел, никогда ничьей головы не коснувшись.

А караван выбрался на большую дорогу, и при виде её всем разом пришла мысль: Египет в одной стороне, а Ершалаим – в другой. Эта истина так поражала, что Йосеф остановил верблюда, сыновья – ослов, и никто не спросил: «Почему?»

«Йода, сейчас ты в первый раз увидишь Храм. Я так рада за тебя, он новый, новый я сама увижу впервые, и расскажу тебе, какой был старый», – сказала Марьям. Ей и в голову не приходило, что они могут покинуть страну, не принеся жертвы.

Все молчали, даже Хана-Младшая, потерявшая волю от внезапности горя, не спорила с мачехой. В глубине души боялась, что не зайди они в Храм – Бог покарает их.

Йосеф вёл верблюда, который был лучше расчёсан, чем Йосеф, и обливался потом ужаса – заход в Ершалаим всем караваном казался ему чудовищно рискованным предприятием. Но жертва, приносимая в суете и страхе, если бы он где-то спрятал семью, и пробрался бы в Храм один, озираясь, как вор, представлялась мерзостью. «Всевышний откроет нам путь и закроет глаза нашим врагам, если мы пойдём в Храм в благоговении и в страхе перед одним только Богом», – подумал, наконец, Йосеф и совершенно успокоился. Ему стало холодно от остывшего пота.

Йосеф оглянулся на караван и увидел семью в её истинной сущности – любви. За верблюдом ехала Марьям с младенцем на руках. С ней сидел Йода и обнимал её, рядом шла Марьям-Младшая, держа Йоду за руку. Брат и сестра глаз не спускали с малыша, и улыбались. За ними вёл осла Йоси. Он тоже улыбался, и всё время выглядывал из-за крупа осла Марьям, стараясь видеть лица – её, братьев и сестры. Следом ехала печальная Хана-Младшая, с ней шёл Шимон-Младший, тоже грустный, он обнимал сестру. Они жались друг к другу, словно у них мёрзли и болели бока, от которых бегство отсекло их вторые половинки – жениха и возлюбленную.

Караван замыкал Яаков. Серьёзный, он часто оглядывался, он оберегал их всех, готовый заменить отца в любую минуту, но не вступавший в соперничество с ним.

А гонец Марьям-Красавицы стоял на дороге в Египет и устало думал: «Куда делись те люди, которым я путь проверил на безопасность? Где могли они заблудиться на открытой местности, когда и дорожная пыль светится в темноте? Не повернули же они обратно, и не в Ершалаим же их понесло?» Усталый конь всхрапывал, гонец решил оставаться на месте, чтобы не затоптать следов, и привычно спал в седле, зацепив края плаща за стремена. А на рассвете разглядев дорогу, понял: всё-таки в Ершалаим развернулся караван и, махнув рукой, поскакал к царице с донесением.