Случаются в конце августа ночи: безлунные, пасмурные, темные. Словно и не август вовсе, а беспросветный ноябрь. Именно такую ночь они и выбрали…
Село Яблоневое недаром так называлось: славилось садами на весь край. Но самые лучшие сорта росли у деда Сидора. Знаменитые Антоновка, Семиренко, Медуница, Пепин Шафран, Ранет – каких только не водилось у него. Дед охотно делился яблоками со всеми желающими. Но вот с одной яблони, Белого налива, никогда и никому не давал ни яблочка. Скрупулезно собирал все, до самой сморщенной падалицы. Некондицию складывал в компост. А из хороших самолично делал яблочное пюре, закатывал банки. И все до единой отвозил в ближайший детский приют.
Яблоньку эту дед привез откуда-то совсем молоденькой в тот год, когда погибла его единственная внучка. И, похоже, тогда же «тронулся», как перешептывались досужие соседушки: объявил, что в этой самой яблоньке живет теперь внучкина душа…
***
– Слушайте, ребя, а эта внучка на самом деле такая уж красивая была?
Дэн шикарно отбросил далеко в сторону бычок, шикарно сплюнул и поспешно зажевал заботливо припасенным в кармане листочком черной смородины: если родаки учуют, что от него куревом пахнет – мало не покажется.
– Ага. – Васек тоже затушил окурок о землю, но не стал бросать, а стыдливо засунул поглубже в песок. Типа, не намусорил. – Мать с ней в одном классе училась, говорит, всем парням в школе ее красота покою не давала. Волосы белые совсем, чуть не до колен, глаза голубые, как у куклы. И ресницы – кто не знал, думали, приклеенные. А сама на Снегурочку похожа.
– Ну и что? Наша Танька из восьмого ничуть не хуже! И волосы тоже белые такие же! – ревниво скривился Дэн.
– Да ладно, Дэнчик, все знают, что Танька просто твой краш. А она самая обычная, и глаза не голубые, а серые. И вообще, всего на год нас старше, а понтуется как не знаю кто.
Гошка ляпнул, не подумав, и тут же пожалел: не хватало еще из-за какой-то Таньки с другом разругаться. А на то и похоже: Дэнчик уже и губы сжал, и кулаки. Надо срочно его на что-то другое переключить.
– Слушай, тебе вот Танька нравится. А ты мог бы для нее что-то совершить? Типа подвиг. Как рыцари в книжках. Драконы, правда, у нас не водятся… – Гошка замолчал, не зная, что придумать дальше.
– Как не водятся? – очень вовремя хохотнул Васек. – Дед Семен самый дракон и есть! Сокровище свое охраняет, Белый налив. Попробуй, сорви хоть яблочко, моментом башку откусит. Ну, или солью в одно место пальнет, тоже хорошо.
– Вот! – поднял палец Гошка. – Нарви этих яблок, да Таньке отнеси. Прикинь, она удивится!
В глазах друга словно искры запрыгали:
– Точняк! Заодно и сам попробую, что за сорт. Надо у бабули спросить, когда ночь самая темная будет. Она все приметы знает, когда ветер, когда роса, когда еще что.
– Я с тобой тогда. Тоже попробовать хочу.
– Так и я, ребя. Втроем-то уж точно наберем. Один на стреме, двое рвут, на всех.
На том и порешили.
***
Телефон не прозвенел, а прошептал будильником. Васек нарочно уменьшил звук, чтобы родители не услышали. Они, конечно, спят давно уже, но кто их знает. Наверное, зря он так поспешил нажать кнопку: телефон выключился совсем. Ладно, сейчас перезагрузит. Фонарик там хороший, мощный, как раз хватит, чтобы под ноги подсвечивать. Однако, сколько Васек не пытался, оживать телефон не желал. Странно… специально же с вечера зарядил на полную. А аккумулятор сдохнуть не мог, телефон совсем новенький.
Васек нашарил на тумбочке зарядку, наощупь воткнул, вилку так же наощупь сунул в розетку. Со старым телефоном такое прокатывало: подождешь пару минут, и можно загружать. Но сегодня ничего не произошло. Васек уже и оделся-обулся, и посидел чуток, а телефон не желал подавать никаких признаков жизни, сколько ни дави на кнопку. Придется так идти. Ночь хоть и темная, да все равно хоть что-то видно. А дорогу он прекрасно знает.
Только вот творилось странное. Было не просто темно, а словно перед глазами поставили экран из самого темного, самого черного угля. Наверное, это в комнате так, надо выбраться на улицу.
Васек нащупал рукой стул, перехватил пальцами по спинке, добрался до стола. Окно должно быть совсем рядом. Шагнул, вытянутыми руками ощутил гладкость подоконника. Толкнул раму. И только по посвежевшему воздуху понял, что створка открылась: антрацитовый «щит» перед глазами никуда не делся. Не видно было вообще ничего! Только абсолютно черная ночь.
Васька несколько раз зажмуривал и снова открывал глаза. Рамы и подоконник белые, их должно быть видно хотя бы немножко! Бесполезно. Будто рамы тоже почернели. Стал осторожно наклоняться с широко открытыми глазами до тех пор, пока не уперся лбом в этот самый подоконник. И все равно его не увидел. До рези в вытаращенных старательно глазах вглядывался туда, где должны хоть чуть-чуть проглядывать небо, деревья, отблески уличных фонарей. Ничего.
Да, отличную темную ночку они с ребятами выбрали, куда уж темнее. Ладно, парни ждут, идти как-то все равно надо.
Васек так же наощупь уселся на подоконник, скользнул с окна на землю. Спиной прижался к стене дома. Попробовал вытянуть руку, может, тут все-таки светлее капельку, и удастся увидеть хотя бы собственные пальцы? Но ночь, словно насмехаясь, бесшумно проглотила ее, как и не было. Васька оторопел и срочно нащупал руку пальцами другой. Ночь съела и ее. От внезапного клейкого страха Васькины ноги стали мягкими и зыбкими, как густой кисель. Он поспешно выдернул руки из черноты и сунул в карман. Так хотя бы понятно, что они никуда не делись.
Но вытянуть их все-таки пришлось, иначе как идти-то? Маленькими шажочками переступал, руками впереди себя водил. Нащупал что-то бугристо-шероховатое. А, понятно, это яблоня, она у самого забора. А вот и забор. Перебирая пальцами по теплым шершавым доскам штакетника, добрался до калитки. Открыл, выбрался на улицу. Наверное, на улицу… потому что там тоже была такая же абсолютно угольная ночь. Ни неба, ни земли, ни горящих обычно в это время фонарей, ни отблесков в стеклах окон, ни его самого. Ничего. Одна только чернота.
Васька нащупывал следующую штакетину носком кроссовки, вцеплялся всей пятерней, переставлял по чуть-чуть кисельные ноги. Добрался до конца забора. А дальше надо перейти улицу. Улочка совсем узенькая, и днем Васька перемахнул бы ее в два шага, но сейчас он шел и шел (вернее, полз наподобие улитки), но вытянутые руки никак не встречали спасительный соседский забор. Наверное, он идет не поперек дороги, а вдоль!
Васька попробовал поменять направление, потом еще и еще. И наконец, понял, что заблудился в этой насмешливо-черной ночи. И сам он, кажется, все-таки превратился в ночь. Тягуче-кисельную и безнадежную. Иначе чем еще объяснить, что когда под ногой вместо твердой дороги мягко запружинила трава, Васек просто улегся на нее и то ли уснул, то ли впал в странное оцепенение.
Когда (лет через миллион) наступил рассвет, Васька обнаружил, что лежит на обочине в нескольких шагах от собственного дома.
Он быстро добрался до окна, на окрепших ногах не перескочил, а перелетел в комнату, сбросил одежду и улегся под одеяло. Взял по привычке телефон, чтобы посмотреть время. Тот работал, как ни в чем не бывало.
«Ребятам скажу, что просто проспал…и больше никогда… не нужен мне этот долбаный Белый налив…» – мелькнули спасительные мысли.
***
Гошка отложил нагревшийся в руке телефон: пора. Быстро сунул ноги в кроссовки, проверил, в кармане ли фонарик. Ночь-то темная, ни луны, ни звезд. Фонари у дороги горят, конечно, но в дедовом саду фонарик точно пригодится. Телефон брать не стоит, еще зазвонит в самый неподходящий момент. Выскользнул из окна, прислушался: батя может и не спать пока в это время. Да нет, все в порядке: из приоткрытого окошка родительской спальни слышится спокойное похрапывание.
Батин «вокал» поддерживали и другие ночные звуки: где-то лениво взлаивала собака, вовсю трещали цикады. От соседского дома еле слышно доносилась нежные трели скрипки: видать, у тети Зои опять бессонница, молодость свою вспоминает. Она всегда, если не спит, эту запись слушает.
И вдруг то ли от волшебной скрипичной мелодии, то ли от чарующего аромата ночной фиалки, но внутри у Гошки сделалось нежно и гладко, будто по сердцу провели ласковым шелковым лоскутком. И совершенно расхотелось лезть в какой-то скучный сад за какими-то скучными яблоками. Гораздо приятнее растереть в пальцах листик мяты и вдыхать этот дневной, чайно-пироговый аромат именно сейчас, в ночной темноте. И смородиновый листочек пахнет совсем не так, как на солнечной жаре. А уж выглядит в свете фонарика и вовсе инопланетно!
Гошка на каждом шагу делал восхитительные открытия: ночью все совсем не так, как днем. А ночь то заманивала его в рощицу ароматом ландышей и трелями соловьев (которых, как известно, в августе не бывает), то увлекала к пруду таинственным мерцанием кувшинок, то теплым шепотом ветерка приглашала всласть поваляться на сладко-пахучем сене на краю села… И уже на самом своем исходе, когда небо начало подниматься и намекать на скорое появление света, подразнила всплесками просыпающихся в речке рыбешек. Наверное, поэтому Гошка, добравшись до собственной подушки, только и успел подумать: «Да нафиг яблоки. Надо с пацанами на вечерней зорьке лучше на рыбалку на лодке смотаться».
***
Денис снова вытащил из кармана телефон, посмотрел время. Пацаны проспали, что ли, оба? Ладно, хорош ждать. Сам справится. А Ваську и Гошку завтра потроллить круто можно. Нефиг лажать потому что!
Он в последний раз глянул вдоль дороги и с облегчением вздохнул: идет кто-то. Похоже, Васек, с его стороны. Только вот ведь балда! Прямо посреди дороги тащится, да еще и белую футболку надел. Договаривались ведь в темное, чтобы не видно! Или это не футболка? Платье???
Пока Дэн таращился на непонятную «Васькину» одежду, тот подошел. И оказался совсем не Васькой. Дэну захотелось глаза руками протереть: перед ним стояла Танька. В белом легком платье, с чуть развевающимися на тихом ветерке светлыми волосами. И совершенно невозмутимая. Будто не во втором часу ночи по поселку разгуливает, а в разгаре дня.
– Привет, Дэн, – Танька чуть улыбнулась и подала ладошку.
– Привет… – Дэн вовремя спохватился и слегка пожал теплые Танькины пальчики. И не удержался от недоуменного:
– А ты чего тут? Ночью-то?
Танька снова улыбнулась:
– А мне вечером Гошка проговорился, что ты за яблоками к деду полезешь. Я и пришла. Просто посмотреть хочу. Если что, деда отвлеку.
Она немного помолчала. И тихо, почти шепотом, продолжила:
– Ты же мне тоже нравишься…
А потом сделала невероятное, невозможное: шагнула совсем близко к нему, обняла обеими руками за шею. И поцеловала. По-настоящему, прямо в губы!
Денис раньше никогда не целовался. Это оказалось упоительно! Голова стала легкой и сладко-бездумной, наподобие облака сахарной ваты. А губы у Таньки одновременно и мягкие, и немного тверденькие, и пахнет от нее приятно: то ли яблоками, то ли прохладным ночным ветерком…
Они обнимались, и целовались, и уплывали в глазах друг друга, когда нужно было немножко отдышаться.
Одинокая, невесть откуда взявшаяся звезда вдруг остро прочертила низкие тучи. И словно подала неведомый сигнал: губы Таньки стали нестерпимо-шершавыми, они даже начали ощутимо царапать его собственные, Денисовы, губы. Он недоуменно открыл глаза. Уже начинало светать, и он явственно увидел: возле самого его носа растопырилась на тонкой ветке сосновая шишка. Да и рот полон горьковатым вкусом смолы. А сам он обнимает вовсе никакую не Таньку, а тонкий сосновый ствол перед участком деда Сидора. Шагах в десяти от Белого налива. Возле которого светится белое девчоночье платье.
Танька… или не Танька? – рассмеялась чуть слышно. Шагнула к яблоне. И слилась с ее стволом, растворилась в нем. Как ручей растворяется в реке, принявшей его.
А ночь уже светлела, и в этом начинающемся рассвете белые яблоки насмешливо покачивались на ветках.