Катя бродила по знакомым с детства улочкам, собирая в себя каждый солнечный блик. Они сыпались на нее из окон и витрин словно июньский дождь. Лето дышало полной грудью, гоняя по городам-легким разгоряченный воздух, и Кате нравилось следовать за ним, не глядя на дорогу и не думая ни о чем, лишь накручивая кудри на палец.

          И все же полностью отдаться пустоте мыслей не выходило — то и дело выплывал из темноты ночной кошмар, что преследовал Катю уже не первый месяц. Или не первый год. Ей сложно было вспомнить, когда он начался. Чужие сильные руки волокли ее по улицам, как преступницу, чужие громкие голоса спорили прямо над ухом на перебой. Они то угрожали, то ласково обращались к ней, притворяясь близкими людьми, с которыми Катя так давно не виделась, что забыла. Их белые зубы удлинялись в хищные клыки, а руки все тянули, все тащили в темноту квартиры, где уже никто не мог слышать ее криков. Каждый раз они сажали ее на любимое кресло. И она начинала его ненавидеть. Каждый раз они приносили ее любимые и самые мягкие тапочки. И она начинала их ненавидеть. Каждый раз они поглядывали на напольные маятниковые часы, подарок ее деда. И она начинала их ненавидеть. А потом происходило самое страшное. Часы отбивали свое, и звук этот будто материализовывал Катю в темном холодном пространстве с этими чужими холодными людьми. И тогда она могла по-настоящему ощутить их и вспоминала нечто ужасное внутри сна.

          Катя тряхнула головой и крупицы дурных мыслей со звоном покатились по раскаленному асфальту. В сонниках о подобном никогда не писали. В экстрасенсов Катя не верила. В обереги и сглазы —тоже. Оставалось только сбрасывать черные частички страха через уши прямо под летнее солнце, чтобы они, шипя, исчезали ненадолго.

          Шаг сделался легче, вперед манил аромат свежей выпечки из любимой пекарни мамы. Катя невольно положила руку на урчащий живот, чуть закусила нижнюю губу и, собрав всю волю, какая только могла накопиться в ее молодом худощавом теле, прошагала мимо, кое-как переступив через сугроб. На дне модной котомки гордо шуршали сохраненные нетронутыми десять рублей.

          Это было ее последнее беззаботное лето, и Катя не обманывалась на сей счет. Выбор профессии, экзамены, переезды — все это ждало впереди. Как только зеленые листья тронет золото, жизнь возьмет крутой поворот и нужно будет гнать изо всех сил, чтобы не остаться в дураках.

         Катя шла и прокручивала сцены домашних ссор с мамой, которой непонятно было стремление дочери не обзаводиться семьей, даже в теории.

Карьеристка.

Дура.

Та, кто пожалеет.

          Эти мысли отогнать было сложнее, поэтому Катя покинула горячий воздушный поток и присела на деревянную скамью парка. Подол платья еще несколько раз рванул вперед, будто призывая продолжить променад, но Катя была непреклонна. Она принялась рассматривать ветви массивных старых деревьев, с которых словно перхоть сыпались желуди.

          Церковный колокол  в конце парка заголосил в первый раз, и звук этот, вторя будто домашним часам, вновь погрузил Катю в воспоминания о ее кошмаре. Анализируя его, она хотя бы смогла понять, откуда ноги растут. Длинные человекоподобные чудища в розовых мехах постоянно пытались притвориться ее семьей. Катя во сне частенько кричала на них, утверждала, что не прогнется. Она никогда не хотела ни семьи, ни детей, ни внуков, и весь этот ужас, сотканный из упреков матери, пытался добраться до нее по ночам.

          Колокол отбил снова и Катя перестала чувствовать кожей солнечный свет. Она поежилась, будто ледяной вихрь избрал ее своей жертвой, унося из-под платья все тепло, которое она успела запасти. По тропинке спешно, почти бегом, приближались две фигуры.

          «Нет, нет, нет. Не может быть, чтобы я уснула прямо в парке. Пожалуйста! Я хочу проснуться! Пожалуйста!»
          Но лето не возвращалось. Колокол, словно исполняя злую волю своего маятникового собрата, цепко удерживал Катю внутри сна.

          Фигуры принялись громко трещать между собой, из ртов их сыпался на землю серый снег, сразу же мешаясь с грязью. Она облепила ноги Кати и ее домашние тапки, и подол сорочки в мелкий голубой цветочек.

          —Такой дубак, господи. Как ты вообще сюда добралась? — долговязая курчавая фигура подхватила Катю с одного бока, выдыхая в морозный воздух клубы пара.

          —Не ругайся на нее. Это ты должен был следить, чтобы дверь оставалась закрытой! А теперь скорую вызывать. Хорошо хоть, что нашли быстро! — фигура пониже, но такая же курчавая, в куртке из плюша, как у игрушечного медведя, подхватила Катю с другой стороны.

          Они снова тащили ее в квартиру. Как и каждый раз до этого. Катя выбивалась, плакала, месила шоколадную кашу под ногами, которых не чувствовала. Вот показался ее дом. Вот подъезд. Вот лифт. Вот дверь квартиры, но какая-то состарившаяся и выплакавшая весь черный дермантин.

          Катя уселась на ненавистное любимое кресло. С нее сняли ее ненавистные любимые тапочки и положили на батарею. Двое переглянулись и фигура поменьше присела на корточки перед Катей.

          — Бабушка, зачем ты вышла? Мы же договаривались, что ходим гулять только со мной или Толиком, — ее участливые глаза стали влажнее.

          — Я тебе не бабушка. Нет у меня внучек. Хватит мучить меня, дайте мне проснуться!

          Фигурка заплакала и встала.

          — Пожалуйста, дайте мне вернуться домой, в настоящий мир. Это кошмар. Я хочу поступить в вуз, расстаться с Генкой и учиться. Пожалуйста. Я хочу проснуться, — Катя тоже заплакала и подняла глаза на циферблат напольных часов, чьи стрелки замерли. Вот оно! Не дать им пробить. Не дать им утащить ее глубоко в этот ужасный стылый сон.

          Перехватив ее взгляд, высокая фигура выругалась и потянулась к остановившимся часам.

          — Стой. Не надо, — курчавая девушка молодела и уменьшалась на глазах.

          — Почему? Их бой всегда приводит ее в чувство.

          — Поэтому и не надо. Пусть так.

          Секундная стрелка зависла там, где ночью закончился завод. В ее покое Катя усмотрела какое-то теплое умиротворение. Фигурки молодели и таяли, превращаясь в смешных младенцев и исчезая. В комнате теплело и светлело, изможденные Катины руки вновь становились гладкими и сильными.

          Она не помнила о том, что Генка ушел сам, оставив ее с младенцем. Не помнила, как нежно любила свою дочь и долгожданных внуков. Как они играли в песочнице летними вечерами и ходили на «рыбалку», вылавливая магнитом сор и монеты со дна фонтанов. Сейчас она была той Катей, что ласкалась осколками солнечных бликов, ждала поступления и мечтала о карьере.

          И, пока часы стояли, пока восемьдесят пять секунд не были отхожены, перед Катей все еще лежала ее хрупкая светлая жизнь.