«…Гонимое чувством долга, золотистое солнце упрямо ползло к горизонту».

Алик допил остатки чая из кружки и еще раз перечитал последний абзац. Ну какое, к черту, «золотистое»? Более унылого, банального клише и представить себе невозможно.

Он глянул за окно, но апрельское небо предсказуемо было затянуто серой хмарью. Эх.

Золочёное? Позолоченное? Матово-золотистое?

Алик покрутил на языке последнее прилагательное так и эдак, примерил к фразе. Вроде неплохо, но слишком нежно для безудержного, сурового Бога Солнца.

По черному перилу балкона процокала птица, и Рик, развалившийся в углу дивана, резво встрепенулся. Вот откуда в голове это дурацкое слово – «золотистый». Больше подходящее собаке, чем светилу.

Алик откинулся на стуле и в поисках вдохновения обвел взглядом комнату. Бесхарактерный беж обоев («Точно нет»), по-школьному строгий циферблат часов («Не в ту степь»), притягательно-мягкий рыжий диван («Может быть, рыжее?.. Нет, тоже не то»). Написанный неверной рукой новичка пейзаж морского заката. Хм, может быть…

Он встал напротив картины, которую Юлька подарила ему в эпоху увлечения живописью, лет восемь назад. Внимательно вгляделся в неуверенные мазки. Розово-фиолетовые, где-то с охрой, бордовые, в желтизну.

Может быть, алое? Или багровое? «Кроваво-красное солнце упрямо ползло к горизонту»?

Боже, какая муть. Банальность. Торчинский за такое вытолкал бы его взашей из аудитории. И это не фигура речи. За использование клише Михаил Борисович наказывал студентов суровее, чем иные – за списывание.

«Художественный оборот должен быть не просто ключом. Он должен быть отмычкой – тонкой, острой, уникальной – но при этом открывающей абсолютно любую дверь. Вне зависимости от ее начитанности и уровня интеллекта».

В горле нестерпимо зудело – теперь так и будет, он знал, так будет, пока он не вытащит наконец этот дурацкий, единственно правильный эпитет. Выкашляет его из своего бесполезного, ни на что не годного организма.

А что бы Вы посоветовали, Михаил Борисович?

Дверь… Может быть, надо открыть дверь?..

— Рик! Ко мне!

Ретривер с готовностью спрыгнул на пол и завилял хвостом. Алик задумчиво погладил его по широкой, массивной черепушке.

— Идем гулять?

Он пристегнул поводок к ошейнику и, натянув разболтанные, чумазые кеды, распахнул дверь.

Из мутно-серого небо становилось уже густо-черным, непрозрачным. Витрины светились желтым электрическим светом.

Алик всмотрелся в белые лучи над головой старбаксовской русалки. Что-то в этом есть… Теплое и величественное… Но тут мигнула и ярко вспыхнула неоновая вывеска, на секунду ослепив его, уязвимого, резким светом. Несформулированная идея тоже вспыхнула – и распалась тающим салютом. Жаль.

Горло по-прежнему зудело. Кофе тут не поможет.

Однако он все же дернул холодную металлическую ручку и переступил выпирающий черный порожек. Заходить в кафе с собаками вообще-то было против правил, но их с Риком здесь все знали.

Невидящим взглядом Алик уставился в светящееся табло с названиями напитков.

— Попробуйте наше новое весеннее меню! – бодро начала мягкощекая девушка за кассой. – Ванильно-фисташковый раф, апельсиновый капучино со взбитыми сливками, «Солнечный микс» с гибискусом и розой, карамельный пай…

Розовое солнце. Розово-золотое солнце. Розовое, как цветок гибискуса, солнце.

— … Что-нибудь выбрали?.. – ватно-далекий голос бариста звучал все менее бодро. – Может, вы хотите подетальнее изучить ассортимент? А пока…

— Маленький капучино декаф, пожалуйста. И карамельный пай. Хотя нет… Просто капучино.

В голове неприятно гудело от спертого, пропахшего пережаренным кофе воздуха и отвратительно яркого света, сыплющегося на него со всех сторон остро-игольным дождем.

Алик зажмурился.

Его книга — она мучила его, разъедала изнутри. Мрачная полудокументальная история о тираничном владыке, держащем в ужасе свой народ и не ограничивающем себя в жестоких, зверских выходках. Заставив тысячи людей десятилетиями трудиться над возведением гигантского, неповторимого дворца, он ослепит их всех по окончании строительства, из ревности к его великолепию.

Роман получался монументальным, эпическим. И поэтому все в нем должно быть идеально. У него нет шанса на ошибку.

Пес осторожно ткнулся лбом ему в ноги, и Алик открыл глаза. Кофе уже ждал его на стойке. Молодой парень на выдаче озадаченно косился на странного посетителя, видимо, решившего задремать прямо в кофейне.

Иглы света уже не так больно кололи глаза. Алик взял в руки стакан и, легко дернув поводок, молча вышел в прохладный вечер.

Завтра с утра ему предстояло отвезти Юльку с дочкой на вокзал, поэтому Алик пошел спать пораньше. Однако стрелки часов отмеривали оборот за оборотом, а он все крутился в кровати, постепенно заворачивая одеяло вокруг себя в тугой кокон.

Упрямое слово не выходило ни из головы, ни из горла. Пряталось в карманах подсознания. Он снова прошелся по вариантам: розовое золото, желтое золото, матовое золото… Но все это было слишком мягким, слишком обычным, слишком очевидным. Гордое, строгое светило обязано иметь свое собственное, уникальное сравнение. Отражающее всю соль и суть его жесткой, бескомпромиссной натуры.

Головная боль уже не иглами, а вязальными спицами пронзала усталый мозг. В темноте привычные предметы принимали странные, пугающие очертания. Он хотел погладить пса, как обычно спящего на полу у кровати на расстоянии вытянутой руки. Но, спелёнатый своим собственным одеялом, Алик никак не мог пошевелиться. Он так и маялся, весь в поту, переворачиваясь с боку на бок в попытках вытащить руку из этого странного плена, пока окончательно не выбился из сил.

Внезапная идея словно прожектором осветила темноту внутри. Он знает, где найти правильное слово! Суровый Бог – жестокий, постоянно проверяющий и наказывающий… Он уже существует, он был придуман давно, тысячи лет назад... Нужно лишь открыть книгу и поискать нужное слово на священных страницах.

Алик почувствовал под пальцами рельефный переплет старинного, многостраничного талмуда. Тисненое золотом (да, опять золото!) название на обложке. Книга странно открывалась – в обратную сторону, сзади наперед. Но он это знал, да, это логично! Ведь это очень древняя книга.

Он раскрыл ее и пролистал, но буквы скакали перед глазами, смешивались в кучу, и он никак не мог прочитать ни слова, а если ему удавалось сфокусироваться на слове, оно тут же расплывалось. Наконец, Алик осознал: слова написаны на другом языке, древнем и чужом. Как только он это понял, буквы начали растекаться по страницам, и затем – просто невероятно! – совсем стекли с них куда-то на пол, а страницы остались перед ним, девственно белые, и сколько бы он ни листал, на них не было больше совсем ничего.

Тяжелый звон будильника по кускам вырывал Алика из небытия. Проснулся он совсем разбитый: глаза слезились, по бледной коже то и дело пробегала морозная дрожь, все мышцы болели как после марафона. Посмотрел в окно, но там были все те же асфальтово-черные тучи, время от времени перегоняемые с места на место сильным ветром.

Стоя у вагона, Юля вновь и вновь обеспокоенно заглядывала в серое, покрытое испариной лицо с ввалившимися, болезненно блестящими глазами.

— Ты уверен, что в порядке? Нас с Настей неделю не будет… У тебя есть что поесть? – она осеклась, так как для этого вопроса было уже слишком поздно: до отправления всего полчаса, и приготовить ему еды она все равно не успеет. И как же она раньше об этом не подумала!

— Хорошо повеселитесь там, пупсики, – невпопад ответил Алик и прижал сестру и племянницу к худой груди. – Надеюсь, погода у вас будет получше нашей. Более солнечно…

Он поперхнулся на полуслове, закашлялся.

Резкий порыв ветра рванул куртку, и Юля поежилась:

— Ладно, мы пойдем в вагон. У Настьки и так сопли.

Они еще раз обнялись, поцеловались – и торопливо разошлись в разные стороны.

Выйдя из здания вокзала, Алик остановился на ступеньках, чтобы закурить. Черная зажигалка с сочным щелчком прыснула оранжевым пламенем и тут же погасла – очевидно, ветер был против курения.

Алик повторил попытку. Вновь вспышка, затем еще и еще – и сигарета, наконец, затлела синеватым дымом. Но Алик не затягивался, он тупо продолжал щелкать зажигалкой напротив лица. Вот оно слово, вот оно прямо тут! Оно внутри пламени! Он сможет уловить его, если огонь продержится хотя бы секунды четыре.

Пламенное?

Пылающее?

Огненно-золотое?

Палящее? Опаляющее?

Эти слова были уже намного, намного лучше прежних – но он чувствовал, что сможет извлечь что-то еще, что-то лучше. Что-то еще более истинное.

И в этот момент мягкий белесый луч прорвал свинцовую завесу. Сначала несмело, потом все уверенней солнце выбиралось из-за туч. И наконец, оно разлило по площади свой молочно-белый свет, утопив в нем всё, до чего могло дотянуться.

Алик улыбнулся. Оно, оно само вышло помочь ему, прервав свой ленивый сон. Осталось только стоять и внимать ему.

Люди угрюмо сбегали по ступенькам, иногда задевая застывшую фигуру в хлипком плаще, подставившую лицо под первые весенние лучи.

Однако Алик не просто стоял. Он пытался прочесть послание. Смотрел на солнце – внимательно, сосредоточенно.

Сначала ласково согревая, оно постепенно стало обжигать его. Разъедать глаза будто кислотой.

Он щурился из всех, он крупно дрожал – но ни на секунду не отводил взгляда.

Вот сейчас. Уже почти.

Жжение в глазах стало невыносимым. Бело-желтый пылающий диск разросся, вышел за границы обзора. В голове пульсировало, слезы лились градом, но он и не думал отступать: еще чуть-чуть, и он, наконец, узнает, да, наконец-то!

Тут искрящееся белое полотно перед глазами треснуло и разломилось, и разом обрушилось на него сочащейся тьмой. Он из последних сил ухватился за сверкающий осколок, прижал его обеими руками ко лбу…

Озарение внезапно ослепило его, придавило к земле.

Какой же он был дурак! У безграничного не может быть формы – любое слово слишком мало для него. Его не существует, не может существовать – как зеркало, отражающее в себе весь мир.

Он был так глуп, так глуп. И если бы успеть еще хоть что-нибудь исправить… Он усмехнулся коротким, сиплым смешком, но сопротивляться больше не было сил, и тьма вихрем закрутила его и утянула в глухое, бесчувственное небытие.

Татьяна Сергеевна опаздывала на автобус – зачем-то поддалась обманчивому желанию пройти через парк, а тут еще этот поехавший чулок. Она затормозила около ближайшей скамейки, чтобы проверить, насколько все плохо: нужно ли снять колготки совсем или достаточно повыше их подтянуть. Июнь в этом году был прохладным, но солнечным, и она приняла решение все же снять колготки, пожертвовав двумя-тремя минутами драгоценного времени.

На лавочке напротив сидел молодой мужчина в темных очках и, очевидно, принимал солнечные ванны, периодически тихо переговариваясь то ли с собой, то ли с огромным псом, грустно лежащим у его ног.

Татьяна Сергеевна слегка замешкалась, а потом закричала незнакомцу:

— Мужчина! Извините! Не могли бы вы отвернуться?

Незнакомец никак не отреагировал, продолжая вполголоса бормотать что-то нечленораздельное.

— Вы меня слышите? Мужчина!

Немного поколебавшись, Татьяна Сергеевна подошла поближе.

— …знал, что он накажет. И тебя, Рик, накажет, если ты будешь лаять. Трогать нельзя. Кусать нельзя. Слишком горячее. Слишком большое. Называть нельзя. Имя Бога нельзя называть. Иначе он накажет.

— Вы не могли бы отвернуться?.. Ау, вы глухой? Мужчина!

Но тот даже не повернул головы в ее сторону. Затих на пару секунд, прислушался, а потом продолжил свое бессвязное бормотание.

Татьяна Сергеевна растерянно постояла и тут заметила белую складную трость, лежащую рядом с парнем на скамеечке, и значок на ошейнике ретривера – отличительный знак собак-поводырей. Тогда она пожала плечами и, присев рядом, быстро стянула с себя злополучные колготки. Бросила их в урну рядом с лавкой и поспешила к выходу, подальше от странной парочки на скамейке. До автобуса у нее оставалось еще семь минут, и если она постарается, то вполне может успеть.