На собрании литературного клуба сидело шестеро писателей-любителей.

Учредитель собрания, Глеб Самойлов, тридцатилетний парень в коричневом костюме и мятой рубашке, качался на стуле возле окна.

Сегодняшнее заседание вышло особенно оживлённым – участники спорили до хрипоты.

– Литераторы чёртовы! Говорите что хотите! – кричал мастер мрачного гиперреализма Морозов. – Гении гениями, а половина классической литературы меня вгоняет в сон!

Марина Топольская, женщина средних лет, писательница женской прозы, скорчила тому рожицу.

– Ну да, вы-то у нас пишете лучше, чем Толстой, Диккенс и Бальзак. Признайте, вы – жалкий недоучка. Меня до сих пор воротит от того отрывка, в котором вы расчленяли человека.

– Ну, во-первых, не я, – Морозов поправил галстук. – а мой персонаж. Во-вторых, это был символизм, душечка! Расчленение, как разрушение социальных норм, устоев и морали.

– А обязательно при этом так детально это описывать? – спросил Лев Арбатов своим низким, вечно спокойным голосом. – Вот я пишу интеллектуальные детективы. Тут главное не кровь, а улики. Грязные подробности меня не интересуют.

Пока он говорил, Морозов пыхтел так, что чуть со стула не упал от возмущения.

Лев Арбатов видел, как покраснело его лицо. Удовлетворенный, он подбавил дрова в костер:

– Ваши тексты вызывают лишь отвращение.

– А ваши? – вступилась за Морозова его близкая приятельница, Надя Стеклова. – Сухой набор фактов. Ваши персонажи не живут!

– Конечно, они не живут, – согласился Арбатов. – Они ведь не настоящие люди. Они выполняют свою функцию.

– Функцию, говорит! – возмутился Морозов.

– Не настоящие! – подхватила Стеклова. – Если вы в них не верите, как же вы хотите, чтобы читатель поверил? Персонаж – это частица твоего я! Живая, дышащая, думающая... Ты переносишь свою радость и боль на бумагу. Чтобы читатель её впитал! А для вас это просто функция.

Учредитель Самойлов у окна усмехнулся, но ничего не сказал. Лев заметил это, но решил не спрашивать.

На какое-то время воцарилась тишина. Участники задумались над словами Нади. Все, кроме Глеба Самойлова – он сидел возле окна и наблюдал, как несколько мух с жужжанием бились о стекло в паре сантиметрах от открытой форточки. Глупые создания.

Сам он писал все подряд. Экспериментировал с разными жанрами, и совершенно не претендовал ни на звание критика, ни на звание писателя.

Тишину нарушил тихий голос Семёнова. Он был представителем старой школы, старейшим членом клуба.

– Как говорил товарищ Набоков, "Я — абсолютный диктатор в моем собственном мире, поскольку я один отвечаю за его прочность и истинность".

– Что это вы пытаетесь сказать? – спросила Топольская.

– Ваши произведения – ваши правила. Но лично я в них – ни ногой.

– Это ещё почему? – возмутилась писательница женских романов. – Вы не большой охотник по части чужих взглядов?

– Да причем тут взгляды? – завёлся Семёнов. – Вот станете издаваемым писателем, получите рецензии известных людей, а потом – Нобелевскую, Букеровскую и Пулитцеровскую премии, тогда я и соизволю удостоить вас вниманием. А до тех пор – не тратьте моё время!

Стеклова усмехнулась.

– В таком случае в клубе вам делать нечего.

Семенов разгорячился. Он привстал со стула и замахал руками, указывая на группу.

– Я хожу в этот клуб, чтобы открыть вам глаза, чтобы сказать вам, как и почему вы без-дар-ны!

– Успокойтесь! – ответила Стеклова. – Мы, может, и бездарны, но и вы не Набоков. Здесь все любители, включая вас!

Семёнов хотел что-то возразить, но передумал и снова сел на стул.

Лев Арбатов откинул назад непослушные волосы, расправил плечи. Он придумал, что ответить Семенову.

– Вы считаете себя умнее всех, только потому что читаете исключительно классику. Только вот вкус ваш уже выбран другими. Как это? Очень просто: классика – это проторенная дорожка, проверенное чтиво многими людьми. Грубо говоря, вам нравится то, что нравится всем.

Семенов начал бухтеть в возмущении.

– Да как это так! Это ж надо так обесценить классику.

– Правильно! – подхватил Морозов. – В мусор классику! Даешь авангард!

Топольская выставила руки в примирительном жесте, посмотрела на Морозова, затем на Семенова.

– Подождите, не будем делать громких заявлений. Классика – на то и классика, чтобы волновать сердца людей сквозь века. Но и эксперименты... – сказала она, кивая разгоряченному Морозову. – Тоже очень важны.

Семёнов в ответ только дёрнул плечом, будто скидывая муху.

За окном чирикали птицы.

Самойлов покачивался на стуле, облокотившись на стену позади него. В голове вертелась чудная французская песенка. Как там поётся: «Прощайте, глупые надежды»? Интересно, в Париже сейчас также солнечно?

– А что это вы все время молчите? – спросил его Лев.

Самойлов не сразу понял, что обращаются к нему.

– Я? – Он вернул стул в правильное положение и принялся снимать пиджак. Жарко было в комнате. – А я не молчу. Я наблюдаю.

– За чем это вы наблюдаете? – спросила Топольская. – Как мы тут из-за литературы деремся?

– Ну, до драки, к счастью, не дошло. Но могу точно сказать, что спор ваш ни к чему не пришёл.

Морозов закивал.

– Спорить с дураками – себе дороже. – Семёнов хмыкнул, но Морозов это проигнорировал. – Пять разных людей никогда не сойдутся во мнении.

– А хотите я сделаю так, что вы согласитесь друг с другом?

– Это как? – поинтересовался Арбатов. – Загипнотизируете нас?

Самойлов встал со стула, вышел в центр клуба.

– Нет, нет. Спорим, ну, скажем, на бутылку коньяка, что я сейчас раздам вам текст, который понравится всем собравшимся.

Участники разразились хохотом. Даже вечно серьёзный Арбатов не смог сдержать улыбку.

– А вы приятель, никак фокусник! – заявил Морозов, смахивая слезу. – Разве можно нам сойтись во мнении?

– С каждого – по бутылке коньяка, если текст, который я вам дам, вам понравится.

– Но это будет художественный текст, – уточнил Арбатов. – Без всяких там "Вы выиграли миллион долларов".

– Верно, – подтвердил Самойлов. – Художественный текст.

Семёнов в ответ замотал седой головой.

– Уже ведь созданы книги, совершенные, лучшие из лучших. "Убить пересмешника" Харпер Ли, "Над пропастью во ржи" Джером Д. Сэлинджер, "Над кукушкиным гнездом" Кен Кизи… перечислять можно бесконечно. Прекрасный язык, остросоциальная тема, харизматичные персонажи. Несколько поколений читает эти книги взахлеб, они переведены на все языки мира. Актуальны на все века! Но разве такие идиоты, вроде Морозова, способны их оценить?

Морозов выставил перед собой указательный палец.

– Дяденька, Кена Кизи я читал! И мне чертовски понравился этот Макмерфи. Правда, должен признаться, сцены без его участия я пропускал.

– О чем я и говорил! – подытожил Семенов. – Идиоты!

– Хорошо, хорошо, – сказал Самойлов. – Я вас понял. Но текст, который я вам покажу понравится всем вам без исключения.

Стеклова поёрзала на стуле.

– Ой, насмешили. Да невозможно угодить одновременно интеллектуалу, любителю чернухи, знатоку классики, реалисту и любителю дешёвых дамских романов.

Топольская открыла рот и посмотрела на Стеклову. Женская солидарность дала трещину.

– А я говорю, что смогу, – сказал Самойлов. – Я раздам вам текст и он вам понравится. Ну что? Рискнёте?

Лев Арбатов, подумав, произнес:

– Полагаю, мы ничего не теряем. От меня ведь нужно только признание: "Да, мне это понравилось". Если мне будет жалко раскошеливаться на коньяк, я просто скажу, что текст – дрянь.

– Вот и я о чем, – подтвердил Самойлов. – Ждите меня здесь. Вернусь через минуту.

Самойлов вышел из кабинета. В комнате наступила тишина. Только слышалось, как Семёнов шаркает ботинком по полу, о чем-то размышляя.

– Все же лучше классики ничего не придумали... – пробубнил он.

– Это ни о чем не говорит, – запротестовала Топольская. – Пусть мне нравится писать второсортные женские романы – что с того?

Морозов выдохнул и развёл руками.

Наконец, вернулся Самойлов. В руках он держал листы бумаги. Он молча подошел к Стекловой – она сидела ближе всех к двери – затем по кругу начал раздавать листы с текстом.

– Готовьте денежки. Магазин с хорошим коньяком за углом!

По комнате прокатились тихие смешки, а затем притихли. В течение долгих пятнадцати минут участники изучали тексты.

Первый среагировал Морозов.

– Вот это вы хитрец! Это же мой текст! Ну и настрадал я тут на двадцать страниц!

Затем подхватила Топольская:

– Ой, я помню этот рассказ. Двадцать лет назад я переживала мрачный период... Не могу объяснить, но этот текст дышит моей невысказанной злобой..

Арбатов листал страницы, положив ногу на ногу.

– А я когда-то написал псевдонаучный сюрреализм.. Ну не может человек летать... И все же, что-то в этом есть.

Семёнов прокашлялся и сказал:

– Да, это совсем не то, что я сейчас пишу. Но недурно! Не сочтите за наглость, но это, пожалуй, лучший сентиментальный роман из тех, что я читал.

Стеклова вглядывалась в свои листы.

– Немного криво. Но зато честно. Мне нравится.

Самойлов встал в центре, как стоял до этого, и самодовольно улыбнулся.

– Ну что, спор проигран?

– Ну вы хитрец. Вы раздали всем наши старые произведения, – догадался Семенов. – Кому же не понравится собственный рассказ?

– Все верно, – заявил Самойлов. – Это ваши произведения, написанные много лет назад. Вы помните, вы давали мне все свои старые черновики, когда только вступали в мой клуб.

– Помню, помню, – произнес Семенов.

– Ну вы и черт, – разозлился Морозов.

– Теперь вы понимаете, что я хотел сказать?

Арбатов скрестил руки на груди.

– То, что мы все – нарциссические писатели, склонные к самолюбованию?

– А что в этом такого? – недоумевала Топольская. – Ну нравится мне моя проза, в конце концов, она вся обо мне.

– Ничего, я и сам люблю свои корявенькие рассказы, – признался Самойлов. – Нам нравится читать о самих себе. Мы любим сюжеты, которые нашли отклик в нашем сердце, а не то, что ладно скроено, но не оставляет следа.

– Хорошо звучит, – поддержал Лев.

– А я вот поспорю, – встрял Семенов. – Иногда дрянная литература – это просто дрянная литература.

Самойлов улыбнулся.

– Ваш рассказ о бедной прачке – это дрянная литература?

Семёнов замялся.

– Нет.. это не дрянной рассказ, он просто нуждается в доработке.

– Что там за прачка? А ну-ка… – Морозов вскочил и выхватил лист из рук Семёнова. Пробежал глазами и зачитал вслух, гнусавя:

– «Она стояла у станка, и слеза катилась по щеке…» Константин Петрович, неужели это вы написали? Боже, какая сентиментальщина! Какая банальщина!

Семёнов сидел не двигаясь. Только уши у него стали бордовыми.

Остальные давили смех. Топольская, хихикая, крепче сжала свою рукопись.

– Я был молод.. Ну что вы, господа!

Глеб взял листок из рук Морозова и вернул его автору.

– Все мы через это проходили, – сказал он спокойно. – Вопрос не в том, дрянной чей-то текст или нет. А в том – кто его написал.

Морозов открыл рот.

– Условия помните? – перебил Глеб. – Вы уже сказали, что вам понравилось. Все пятеро.

Стеклова фыркнула, но промолчала. Арбатов откинулся на стуле и сложил руки на груди.

– Все ваши доводы о хорошей литературе легко разбиваются о ваше самолюбие, – пожал плечами Глеб.

В руках он держал оставшиеся листы. Те, что не раздал.

– Ну ты и черт, – буркнул Морозов.

– Нет, – улыбнулся Глеб. – Я человек с пятью бутылками коньяка.

В комнате воцарилась тишина. Слышался только стук бьющихся мух о стекло. Одна все-таки вылетела в открытую форточку. Остальные продолжали биться.